— Моя мама — доктор Хоффман. Она здесь профессор. Занимает высокую должность. Ты студент?

При упоминании имени матери странный юноша дернулся.

— Во снах я видел это дерево. Эту воду. И эту опушку, — сказал он, нахмурив бледный лоб.

— Не думаю, что это были они. Уверена, ты здесь раньше никогда не был. Сюда прихожу только я.

— Здесь хорошо. Очень спокойно. Если бы...

Он замолчал и опустил палец.

— Мама говорит, что никто на самом деле во снах ничего не видит. А все только думают, что видят. Она говорит, что если у людей слабый ум, то они из-за этого думают, что с ними разговаривает Вселенная. Как будто они особенные. А тебе часто что-нибудь снится?

Казалось, юноша впервые обратил внимание на Лив.

— В моих снах тебя здесь не было. Никаких девочек мне не снилось.

— Но я здесь. Видишь? Это не то место, которое ты видел во сне. И я предпочитаю бывать здесь одна.

Он моргнул, глядя на нее.

— Ты чей-то пациент? Тогда ты тем более не должен быть здесь.

Он подошел ближе к воде. Лив заметила, что на его костюме темнело какое-то пятно. Многие пациенты (а ей все сильнее казалось, что он чей-то пациент) часто пачкались. Ухаживать за собой как следует они не могли.

Он оглянулся на нее, окинув взглядом сверху вниз. В его влажных глазах виднелось какое-то отчаяние.

— Ты меня не боишься?

— Нет, а что?

— Большинство людей меня боятся. Хоть чуточку, но боятся. Меня считают странным.

Нарастающая паника в его голосе была знакома, Лив поняла, что он и есть тот пациент, с которым мать проговорила все утро.

— Ты просто нездоров, вот и все.

Он начал плакать — сначала потекли тонкие ручейки слез, потом он принялся громко всхлипывать, а глотка его ходила ходуном, будто его тошнило.

В кармане Лив был кружевной платок с ее инициалами. Она думала над тем, стоит ли предложить его юноше.

Из-за деревьев снова раздался треск. Гораздо громче прежнего. И вдруг послышались крики людей и пронзительный свист свистков.

Лив охватил страх. Сначала она не поняла, почему, но вскоре осознала. Из кустов, держа в руках котелки, появились мркчины, оголенные блестящие лысины расцарапаны шипами диких растений; с ними было несколько студентов и работник кухни в заляпанных белых брюках, сжимавший в руке деревянную палку, точно дубину. Все они закричали: «Вот он! Держи его! Держите мерзавца!» — и, накинувшись на рыдающего юношу, повалили его в грязь. Но даже в этом шуме и гвалте сердце Лив стучало так громко, что больше она не слышала ничего.

Один из стариков с заплаканными красными глазами подошел к ней и что-то сказал, но она не стала слушать. Она побежала.

Пронеслась по подлеску, по спутанным корням, пригибаясь под ветками с острыми колючими шипами. Выбежала на лужайку. Там было множество людей, вся Академия высыпала сюда, словно объявили пожарную тревогу или отмечался какой-нибудь праздник. Собравшиеся смотрели, как она бежит, точно множество высоких безликих статуй. Некоторые протягивали руки, пытаясь поймать ее, но она уворачивалась. Пробежала по крытой галерее, хлюпая ногами по сырому серому камню, через коридоры, часовню, аудитории, общую библиотеку, экспериментальные залы, жилые комнаты, вихрем промчалась вверх по железной спиральной лестнице — мимо лаборатории, в которой кто кто-то неосторожный перебил все колбы, и хранившиеся в них мозги умерли и усохли. Наконец один из стариков поймал ее за дрожащее плечо прямо у кабинета матери. Прежде чем он прижал ее к своей пыльной груди, Лив успела увидеть мать, безвольно осевшую в зеленом кожаном кресле с головою, склоненной набок. Ее грудь, блуза, колени были залиты кровью, растянувшейся темной струйкой по седым волосам от самой макушки черепа, на форму которого Лив никогда не обращала внимания.