Только страх перед Фернандо, который мог за ней наблюдать и уличить ее в непокорности, заставил Тристу подвергнуться публичному унижению. Обнажаться под оценивающими взглядами Веры и ее «приятеля» было само по себе ужасно, но предстать нагишом перед толпой орущих мужчин – это было просто невыносимо!

После окончания представления Вера с раздражением заметила, что Тристе не следовало прятать за волосами свое лицо – тогда на сцену полетело бы больше мешочков с золотым песком и самородков. Но, как будто Тристе было мало всего испытанного ранее, когда мадам якобы помогала ей надеть тонкий халат, руки Веры принялись шарить по ее телу. Именно тогда Триста почувствовала, что больше просто не вынесет. Нет! Чем бы ей ни угрожали, что бы ни пытались с ней делать, на этот раз она будет сражаться со всем отчаянием обреченного.

У Веры были крашеные рыжие волосы и чересчур полная фигура плюс неприятный запах изо рта. И руки у нее были хищные – как у Фернандо. Вера продолжала свои поползновения даже после того, как Триста попыталась отодвинуться.

– Моя дорогая, я слишком хорошо знаю, как грубы бывают мужчины! Они могут причинить столько боли, но мы, женщины, ведь знаем, как доставить себе удовольствие, а? То, что нам нравится…

– Нет! – услышала Триста свой резкий голос. Схватив полные руки Веры, она отвела их в сторону. – С этой минуты я сама за себя решаю – слышишь?

В глазах мадам Триста неожиданно заметила страх. Хныча, Вера отчаянно пыталась освободиться, а Триста безжалостно трясла ее.

Прекрасно! Наконец-то кто-то и ее испугался! Все еще держа Веру за руки, Триста ощутила, как в ней поднимается первобытное желание схватить мадам за горло и сдавливать, сдавливать его, глядя, как та задыхается. Большие пальцы уже чувствовали под собой ее сонную артерию…

– Я могу убить тебя прямо сейчас и ни капли не пожалею! Теперь ты это понимаешь, правда? – Видя, как побледнело обычно цветущее лицо мадам, Триста презрительно засмеялась: – И скажи своему подельнику, своему Роберту, чтобы он со своими потными руками держался от меня подальше. Я с удовольствием убью и его, если он хоть раз попытается до меня дотронуться, поняла? Я принадлежу только себе, и теперь только я решаю, что я буду делать, а что – нет! Надеюсь, до тебя это дойдет раньше, чем я переломаю тебе обе руки!

– Великолепно, дорогуша! Но какова все же причина такого неистового проявления ярости? И пожалуйста, постарайтесь не сломать руки моей бедной Вере, пока будете объяснять свое поведение. Иначе мне придется застрелить вас вот из этого маленького пистолета.

Поддавшись пьянящему чувству ярости, Триста в последние несколько минут утратила всякую способность думать и здраво рассуждать. Накопившиеся за последние месяцы гнев и отчаяние внезапно выплеснулись наружу. Но сейчас, услышав за спиной веселый, с легким акцентом, хорошо знакомый голос, Триста почти мгновенно успокоилась. Презрительно оттолкнув от себя Веру, она демонстративно медленно обернулась.

Перед ней стояла ее мать. Все еще стройная, все еще красивая и по-прежнему чужая. Триста услышала собственный смех – резкий, неприятный звук, который ей самой резанул по нервам.

– Почему бы тебе не пойти дальше и не разрядить в меня этот миленький пистолет, маман? Это избавило бы нас обеих от неприятной необходимости выяснять наши странные взаимоотношения, не так ли? Или ты уже знаешь, что твой пасынок, которого ты сделала своим любовником в доме его собственного отца, превратил твою дочь в свою личную шлюху и готов предоставлять ее кому угодно? И только потому, что я имела несчастье родиться твоей дочерью и он не смог удовлетворить свою похоть с тобой! Это должно тебе льстить, дорогая маман!

Их взгляды столкнулись.