И это замечание как будто не задело Эзме.

— Детей у них нет?

— Пока нет, но, насколько я знаю Огастеса, дело не в отсутствии старания.

Искра интереса мелькнула в светло-карих глазах Эзме, и Куинн снова удивился. Он ожидал от нее гневной отповеди; ему казалось, что одна мысль об интимной близости вызывает у нее отвращение.

— Что написано в их брачном контракте? — живо спросила Эзме. — Не сомневаюсь, они его составили.

Ему следовало бы понять, что ее больше волнуют не сексуальные отношения, а юридические! Как интересно наблюдать за ней, когда она обсуждает законы! Ее светло-карие глаза сразу оживляются, горят умом. Он с легкостью представил себе ее мозг в виде хорошо смазанного механизма, где вращаются все колесики и рычажки. Но вот что касается брачного соглашения или контракта его старшего братца…

— Понятия не имею. Правда, я этим не интересовался.

Эзме сурово сдвинула брови:

— И напрасно! Если брат умрет раньше вас, не оставив детей…

— Я не получу ни пени, а титул, скорее всего, перейдет к моему кузену Фредди. Не забывайте, меня лишили наследства. — Его голубые глаза потускнели. — Да, кстати… Мой братец предпочитает женщин покладистых и невежественных, поэтому его жена, скорее всего, самая необразованная и глупая молодая женщина из всех, кого вы когда-либо знали.

— Вот как? — ответила Эзме с таким видом, словно собиралась писать трактат о Маклохланах. — Пристрастие к дурочкам у вас семейное?

Снова испытав желание перейти в наступление, Маклохлан чуть подвинулся вперед, и их колени едва не соприкоснулись:

— Я предпочитаю женщин умных, которые знают, чего хотят, и не боятся говорить о своих желаниях… А умницы, которые ловко толкуют законы, меня буквально завораживают! Особенно если у них к тому же лучистые светло-карие глаза на хорошеньком личике в форме сердечка, полные губы и упругие щеки, а фигурка стройная и вместе с тем женственная…

Неожиданно ему трудно стало сидеть рядом с Эзме.

— Я вам не верю!

Он откинулся на спинку сиденья и громко расхохотался, показывая, что всего лишь дразнил ее. Эзме глубоко вздохнула:

— Раз уж нам придется действовать сообща, пожалуйста, попробуйте не дразнить меня и не выводить из себя… Лучше расскажите еще что-нибудь, чтобы никто не усомнился, что вы — Огастес, а я — ваша жена.

Несмотря на растущую досаду и данное себе слово помнить о том, что Эзме его ненавидит, Куинн кое-что заподозрил…

— Например, — быстро продолжила Эзме, явно не сознавая, какое действие на него оказывает, — как вас называют в семье? Куинтус? Куинн?

— Родственнички награждали меня кличками, которые я не потрудился запомнить. Поскольку окружающие будут считать нас мужем и женой, обращайтесь ко мне «милорд» или «Дубхейген».

— Мы ведь будем только притворяться мужем и женой, — тут же уточнила Эзме. Неожиданно в ее светло-карих глазах заплясали озорные огоньки. — Если хотите, я могу называть вас Дуб…

— Лучше Дубхейген или милорд. Если обратитесь ко мне каким-нибудь неподобающим образом, я сделаю вид, что не слышу.

— Что ж, милорд, — угрюмо согласилась она. — Как зовут вашу невестку?

Куинн обрадовался. Сейчас она получит!

— Гортензия.

Эзме откинулась на подушки и прищурилась:

— Ее в самом деле так зовут или вы меня дразните?

— В самом деле, — улыбнулся Маклохлан. — Правда, по-моему, нам лучше избегать называть друг друга по имени, даже наедине.