Тайное, отдалив тупость мою, нарастало. Я весь как бы раздулся в тайну во плоти и оттого вспотел. Глазки мои невидимо-черно блестели, сердце выстукивало самое желанное.

Теперь уже я мог проявиться вовне и сам пощупать своего дружка.

— Скажите, — понятливо выговорил я, — а не вы один, наверное, там, наверху, воззнали замысел Творца?.. Как там сами?!.

— Конечно, конечно, — захихикал человечек, — некоторые уже давно превратились в клопов или в бабочку-однодневку… Великие были личности, оттого так далеко и пошли.

— Я так и знал, — засмеялся я, содрогаясь. — Пойдемте к свету… Ну его, подвал… Чего-то страшно стало.

Мы вышли на свет. Кругом не было ни души. Одни только мертвые здания, выпустив людей на работу, переговаривались окнами… Да торчала труба у помоек.

— Так вот, — захлебываясь, начал я, — теперь я о себе буду говорить. Я, конечно, не был осведомлен, что наш Творец — самоубийца и весь наш тварный мир не что иное, как безграничный, спонтанный акт самоубийства Творца. Но знайте, что независимо от всего этого мне захотелось почему-то впиться в жирную морду деградирующего Ангела — независимо от всего я из своих личных мыслей и пакостно-омерзительных желаний уже давно стремился к самоуничтожению, к полному нулю… И знаете почему: всю жизнь, еще с детства, когда я был маленьким истеричным садистом и жалким насекомым, меня жгла злоба… Неистовая злоба из-за того, что я — не Бог. Я вырос в очень нежной, откормленной семье: все мне потакали, няньки, как рабы, надевали на меня носочки и штанишки; очень рано я познал этих женщин, и они всегда подчинялись мне, потому что я не любил их, общаясь только с собственным наслаждением; у нашей семьи были деньги и очень большие возможности на земле… Более того — я знал это совершенно реально и твердо, — во мне таились весьма необычайные интеллектуальные возможности… Добавьте, что почти с трех лет, как только я стал себя сознавать, я был законченный и самый патологический эгоист, какие только существовали на земле… Две вещи приковывали мое вожделение: высшая (то есть, разумеется, не формальная, не политическая, например) власть и гениальность. Могущество видимое и могущество духовное. Ради них, этих двух чудовищ, я был готов на любое преступление против мира и человечества… Еще подростком лежа в кровати я сублимировал свое будущее… И я мог бы пойти этим путем, если бы не эта жуткая крайность… эта мысль о Боге… Она жгла меня, постепенно пламенея… Ну и что ж, если я буду обладать высшей властью и гениальностью, думал я, ведь это так далеко от абсолютного всемогущества… Ничтожно, ничтожно… Это только его жалкие тени… А мне надо все… И мыслимое, и немыслимое… Я вспоминал всю призрачность власти и ограниченность гениальности, пусть даже откровения, перед абсолютным… И я понял, что мой безграничный эгоизм никогда не найдет на земле себе успокоения, что ничто не насытит его прожорливости, что даже гениальность и высшая власть — всего лишь неутоляющие призраки, миражи… Это сразу убило во мне всякое желание идти по этому пути и вообще чего-либо достигать… Обладая возможностью достичь многого, я, потакая похоти эгоизма своего, бросил все и зажил дикой, уединенной и озлобленной жизнью… Мне все равно не достичь могущества Бога; все равно я не Творец, не Абсолют; так зачем же вся эта суета, эта погоня за мнимым величием… То, чем я мог бы обладать, теряло свое значение; не няньки должны нежить ножки мои, а мир, весь мир, в том числе и Творец, злобно думал я… Очень многое, что другим людям и не снится, уже имеющий и очень многим обладающий потенциально, я вдруг заболел жутким комплексом неполноценности… комплексом неполноценности перед Абсолютом.