|
А я только зубы скалил. Картины такие рисовал: одну муру и все про какие-то геморрои. Иногда от нервозности Блока «Прекрасную Даму» пред какой-нибудь дебилкой читал: она только морду пялит и вшей ловит… Но сомнение меня потом, небожитель, взяло. На одних олигофренах далеко не уедешь… Надо было что-нибудь поядреней… Плюнул я на все это дело и сбежал. Меня поймали, но я, бросив симулировать, заговорил по-человечески, не идиотскими, а учеными терминами, и меня, от греха подальше, с перепугу отпустили как «спонтанно излечившегося»… Совсем заскулил я тогда… Родственники от меня давно отказались, только мать родная не смогла… Очень меня, бедняжка, любила… Со злобы я возжелал и ее от меня отвратить, да как-нибудь попакостней… Воровал я у нее, издевался над ней — ничего не помогало: любила меня, и только. Хоть кол на голове теши. Напился я тогда, помню, допьяна и нарочно мысль ей подлую подпустил: наврал, что я, дескать, вовсе не ее ребенок, что ее дите издохло в родильном доме, а папаша по договоренности — он большой чин был — подсунул ей меня, безродного подкидыша… И я так обставил эту версию — во всех деталях и причинах, — что она и вправду поверила. Но хватит об этом, — перевел я дух, — теперь, когда ты на меня так ласково смотришь, я хочу знать твои тайны деградации… Вот что мне нужно…
— Пойдем, пойдем выпьем чего-нибудь. — Ангел вдруг взял меня под руку. Теперь я заметил, что это был довольно толстый мужчина, но немного опустившийся; его глазки были пропитаны обжорством и пивом, но внутри их застыло хихикающее безумие, которое как бы дирижировало этим выражением прожорливости. Мы двинулись в раскрытые ворота. Над нами нависали здания. — Я так и думал, что вы свой, — говорил Ангел. — И вот видите, — указал он вверх на камни, — как ваша сугубо индивидуальная, по особым причинам, страсть к самоуничтожению совпадает с такой потребностью Творца… Все это неспроста… Многие тут есть эзотерические заныры, но всего не скажешь… Отупел я совсем. Мы вышли на улицу. Никто нас не замечал, все были заняты собственным уничтожением. «Да Ангел-то в калошах», — почему-то подумал я. А он между тем бормотал, вспоминая что-то непостижимое, но уродливое. — Я поведаю вам эзотерический путь превращения в низшие существа, — мелькал он словами. — Да… Да… Когда это происходит естественным, эволюционным, путем — это одно, это долгая история, люди вырождаются в муравьев и прочее… Другое дело — наш субъективно-оккультный путь… Здесь только стон стоит, дух перехватывает… Наиболее божественные индивидуумы так очень даже быстро в вонючек превращаются, за какие-нибудь два-три дня… И такое чувствуют — ой-ей-ей… Самое главное, скажу вам, вот что: на этом пути остатки высшего сознания все-таки могут сохраняться, особенно временами; я, например, уже совсем пьяница и ублюдок, а кое-что из своего метагалактического опыта помню: те же тайны, например; правда, чем дальше вниз, тем скотство вернее все высшие точки заволакивает… Я и о тайнах могу говорить только по-вашему, дурацки… — Ладно, ладно, — приговаривал я. Быстренько мы, два мокреньких от сублимаций толстопузика, юркнули в подвальную пивнушку. Слава Судьбе, почти никого вокруг не было. — Сосисок с хреном… Да побольше… — заорало бывшее метагалактическое сознание. Присмиревшая официантка внесла на стол наш гору еды. Навалившись, мы совсем отупели и, рыгая, стали хлопать друг дружку по спине и как-то ублюдочно, ни к селу ни к городу, хохотать. Ангел играл со своим брюхом. |
