– Бог ты мой! – воскликнула одна из них. – Я, конечно, знала, что его милость не ангел, но чтобы сделать такое! Этакой пакости я даже от него не ожидала.

– Это сделал не Ридли, – объяснила Аллегра, – а сэр Генри Кромптон.

– Ах вот как, – протянула вторая служанка и лукаво хихикнула. – Извините, мисс, но вы, наверное, хотели стянуть у него еду со стола. Это единственное, что может разозлить такого борова.

Первая служанка расхохоталась:

– Моя кузина Мэри служит у него в доме. Так она сказывает: мол, за глаза все слуги говорят, что когда сэр Генри помрет, то его гроб вместо роз засыплют кочанами капусты, а церковь украсят связками колбас. – Она осторожно коснулась спины Аллегры: – Эти ранки неглубокие, мисс, до свадьбы заживут. Что поделаешь, всех нас били. А теперь полезайте в бочку. Кожа у вас рассечена только в нескольких местах, так что щипать будет недолго.

Служанки мыли ее осторожно и старательно, и Аллегра была им за это благодарна. Так приятно было чувствовать, что о тебе заботятся. Обе они вслух подивились тому, как разнится белая кожа ее тела от темного загара на лице и руках, но больше ничего не сказали, как видно, догадавшись, что ей хочется предаться своим мыслям. Их участливое молчание подействовало на нее успокаивающе, и вскоре ее стало клонить в сон.

К тому времени когда они вымыли Аллегру и одели (причем корсет зашнуровали свободно, чтобы он не давил на ее израненную спину), она уже начала клевать носом, не в силах противиться дремоте. Девушка сидела на табурете возле горящего в камине огня, а служанки вытирали и расчесывали ее вымытые волосы, ниспадающие густыми темными завитками почти до самой талии. Она отдалась теплой волне покоя и довольства. Завтра она подумает об Уикхэме и своем долге и снова отправится в путь. Но сегодня… Аллегра зевнула, вздохнула, и голова ее упала на грудь. Сегодня…

Внезапно девушка осознала, что ее волосы больше не расчесывают, – их перестали расчесывать еще несколько минут назад. В комнате было очень тихо. Аллегра открыла глаза и выпрямилась. Перед ней, прислонившись к каминной доске, стоял Ридли и разглядывал ее из-под полуприкрытых век. Обе служанки ушли. Дверь была закрыта.

Ридли покачал головой и лениво улыбнулся:

– Черт меня побери, да ты прямо красотка.

Аллегра вскочила на ноги и опасливо бросила на него ненавидящий взгляд; тело ее напряглось, как у загнанного зверька. Сейчас она остро сожалела о том, что служанки не дали ей косынки, чтобы повязать на шею и закрыть грудь. Ей было не по себе оттого, что ее полные груди соблазнительно выпирают из низкого выреза платья, прикрытые только виднеющейся из-под корсажа узкой оборкой рубашки.

Ридли явно думал о том же самом. Он нескончаемо долго смотрел на ее грудь, изогнув свои чувственные губы в довольной усмешке, затем откровенным, оценивающим взглядом смерил ее всю с головы до ног – раз, другой.

Аллегра содрогнулась. Это напомнило ей аукцион в Чарлстоне. Она вспомнила, как Ридли разглядывал ее, когда сорвал с нее одежду перед Кромптоном.

– Негодяй, – пробормотала девушка. – Чума забери тебя и твои гнусные глаза.

Он улыбнулся:

– Я вижу, ничто не может сломить твой неустрашимый дух. Барбара… та маленькая служаночка, которая мыла и одевала тебя, сказала мне, что хлыст Кромптона не причинил тебе большого вреда. Покажи мне твою спину. Спусти с плеч рубашку и повернись.

– Не буду! – Она с вызовом посмотрела на него, сжав зубы.

Улыбка сошла с его лица.

– Я привык, чтобы мои приказы выполнялись. Повернись.

Аллегра сглотнула. Странно, что этого человека называют трусом, ведь у него такой грозный вид: холодные янтарные глаза, решительный, упрямый подбородок.