Пока телохранители под руководством церемониймейстера изгоняли из залы нетвердо державшихся на ногах гуляк, а слуги с учтивой поспешностью меняли изгаженные скатерти, Гримберт пригласил господина сенешаля в свой кабинет. Алафрид славился своей прямолинейностью, но даже он не стал переходить сразу к делу. Деловитость может быть добродетелью для торгашей и ростовщиков, но не для особ благородного происхождения.

Они с Гримбертом выкурили по трубке душистого персидского опия, прежде чем тот наконец перешел к делу, перестав делать вид, будто оторвался от важных государственных дел только лишь по той причине, что ему вздумалось пострелять зайцев в туринских лесах.

«Дурные вести, – сообщил он, отложив трубку. – Я много раз предупреждал твоего соседа, маркграфа Лотара из Салуццо о том, что он играет с огнем, но, кажется, он не был достаточно мудр, чтобы прислушаться. Тем хуже для него. Третьего дня его императорское величество тайным эдиктом обвинил его в ереси».

Сказано было достаточно веско, чтобы мягкие серебряные ручьи опиумной эйфории, звенящие в жилах Гримберта, мгновенно пересохли.

«Лотар? Какая ерунда! – вырвалось у него. – Лотар не еретик! Он хитрый старый лжец, развратник и плут. Если его что-то и интересует в этой жизни, так это удовлетворение всех его бесчисленных и гадких склонностей, но ересь?.. Черт, едва ли!»

Алафрид вздохнул. И хоть вздох этот получился чистым – его полимерные легкие работали почти беззвучно, – в нем все же слышался негромкий натужный гул, напоминающий о миллионах литров воздуха, которые они переработали на своем веку. Воздуха франкской империи, насыщенного миазмами измен, мятежей, ересей и интриг гуще, чем метаном, фтором и ипритом.

«Есть доказательства, – сказал он тихо. – Уже неопровержимые. Никогда не верил этому лживому ублюдку. Правду говорят, ничто так хорошо не скрывает яд, как сладкое вино. Сладкие слова Лотара скрывали в себе больше яда, чем все смертоносные цистерны Роттенбурга. Какое-то время при дворе надеялись, что его невоздержанность по части алхимических изысканий – всего лишь затянувшийся каприз, но теперь…»

«Возможно, просто наговор, – осторожно предположил Гримберт. – О да, Лотара едва ли можно упрекнуть в христианской праведности. Он самовлюбленный гедонист, собравший, надо думать, самую полную коллекцию неестественных склонностей и отвратительных пристрастий в восточных пределах франкской империи. Это едва ли делает его достойным сыном Церкви, но ересь?..»

Он покачал головой.

Алафрид усмехнулся – и в этой усмешке тоже на миг ощутился его истинный возраст.

«То-то и оно, мой мальчик. Многие благородные господа думают, будто Сатана, пытаясь завладеть их душой, непременно явится в облаке сернистого газа, чтобы предложить свой проклятый договор. На самом деле все куда проще. Тропа, ведущая к аду, – это стезя удовольствий, по которой мы шествуем, бездумно удовлетворяя наши прихоти и желания, не замечая того, как с каждым пройденным шагом душа наша покрывается шанкрами, гнойниками и язвами, начиная медленно разлагаться, пребывая в то же время в блаженном экстазе. Поверь мне, погоня за удовольствиями отвернула от райских врат больше, чем все еретические проповедники и явленные ими дьявольские чудеса!»

Гримберт мысленно поморщился, сохранив на лице почтительное выражение.