Черно-белый мир вдруг подернулся рябью, поплыл, утонул в оглушительном шипении. Столь громком, будто весь лежащий в Альбах снег, сколько бы его ни было, вознамерился сойти, увлекаемый одной исполинской лавиной.

Гримберт вздрогнул в своей бронированной капсуле. Не лавина, определил он секундой спустя, и не ошибка в оптических контурах. Это доспех реагирует на мой страх. Страх перед словом, которое еще не было произнесено.

– Нет.

Берхард устало вздохнул. Как вздыхал десятки раз прежде за время их многодневного пути.

– Бросил бы ты эту бочку, пока не поздно. Она тащится медленнее, чем подвода с дровами, а уж топчет так сильно, что стадо коров бы лучше не управилось.

Конечно. Все просто. В мире бывшего альмогавара, кажется, вообще не существовало сложных вещей.

Потушить реактор. Напрячь одряхлевшую руку, заставив ее вытащить гвозди нейроштифтов из черепа. Распахнуть стальной кокон, позволив замерзшему телу выпасть в снег. Снова нырнуть в вечную непроглядную ночь, в которой не существует ни факелов, ни ламп, которую никогда не разогнать ни одной искре.

Ни за что на свете. Никогда. Он никогда больше не обречет себя на эти муки. Не превратится в беспомощное слепо бредущее по жизни существо. Если ему не удалось умереть как Гримберту Туринскому, страшному Пауку, он по крайней мере умрет как рыцарь.

– Я не покину свой доспех, – отчеканил он. – Даже если мы оба полетим в пропасть. Даже если мне суждено изжариться в нем, как в медном быке. Даже если…

Берхард заворочался, устраиваясь на ночевку. Там, где прогорел огонь, снег стаял и земля немного прогрелась. Не настолько, чтоб сделаться мягкой, но Берхард, по-видимому, вполне довольствовался и этим.

– Дело твое. А теперь будь добр заткнуться и не портить мне сон. Грохоту от тебя, как от сарацинской мечети с тремя минаретами…

– Мы ведь не оторвемся, так?

– Не оторвемся, мессир. Пара дней у нас в запасе, пожалуй, есть, но не более того. Захотят – уже завтра догонят. И тогда… Ну, на твоем месте я бы понадеялся, что эти пушки на твоей бочке торчат не для того, чтобы развешивать белье.

Гримберт негромко хмыкнул в душной темноте своего стального гроба, именуемого бронекапсулой. Должно быть, и воздушные фильтры у этой ржавой громадины устроены препаршивым образом, воздух внутри казался ему едким, удушливым, почти непригодным для дыхания.

– Пушки в порядке, но едва ли от этого нам будет легче. С одной рукой тебе чертовски непросто будет налепить достаточно снежков, чтоб обеспечить их боезапасом.

Берхард понял его, не задавая лишних вопросов. Молча кивнул, не переменившись в лице.

– Вот, значит, как…

– Ты знаешь, кто такие забойщики, Берхард?

– Слыхал, но мельком. Рудокопы, руду в штреках отбивают, а что?

Гримберт поморщился.

– Рудокопы здесь ни при чем. В наших краях забойщиками называют профессиональных охотников. Но не на косуль или серн. На людей в доспехах. Смекаешь?

Берхард уставился на него из-под бровей:

– На рыцарей, что ль?

– Да. На рыцарей. Иногда бывает так, что благородный рыцарь совершит не очень благородный поступок и тем настроит против себя каких-нибудь благочестивых людей. Если у этих благочестивых людей есть право именоваться рыцарями, все решается по старому благословенному порядку. Они просто бросают ему вызов по заведенному протоколу и встречаются как противники – на ристалище, под взглядом судьи, или в каком-нибудь заброшенном карьере на рассвете. Дело вкуса. Но если нет… Если нет, тогда единственный их шанс исправить несправедливость – это забойщики.