Когда‑то я читал книгу, герой которой проникал в висевшую на стене картину. В какую картину мы попали – Рубенса или Снайдерса, – я не знал, но ощущение ирреальности, искусственности не покидало меня. Казалось, что мы смотрим спектакль из жизни современников Гаргантюа и Пантагрюэля, когда они, проголодавшись, съедали по барану в один присест, а не вертели брезгливо бифштекс по‑деревенски. Мы стояли у истоков пира, Пиршества с большой буквы, об искусстве которого давно забыли в нашем суетливом веке столовых самообслуживания.

– Ну и ну! – Мартин даже языком прищелкнул. – Жили же люди!

Я машинально отметил, что он сказал «жили», а не «живут»: он тоже не связывал эту кухню гурманов с нашими днями. Но откуда она появилась там, где еще недавно бродили коровы по нескошенной траве и текла обыкновенная, а не молочная река, с илистыми, а не кисельными берегами? И почему Зернов догадался о предстоящей смене декораций в этом спектакле?

– Почему? – усмехнулся он. – Интуитивно. Нас никогда не возвращают туда, где мы уже были.

– Но дверь, – не сдавался я, – это же не красная стена. Она не расползлась и не растворилась. Мы вошли в нее с пастбища и должны были туда же выйти.

– В нашем трехмерном мире – да. Но если этот огромный цех – часть четырехмерного пространства? Говоришь, дверь погреба – не красная стена. Неверно. Красная стена – та же дверь, и не надо приписывать ей никаких мистических свойств. Там, где царствует физика, мистике места нет. А физические свойства четырехмерного мира предполагают и не такие парадоксы. Можно дважды, трижды выходить через одну и ту же дверь, каждый раз попадая в другое место. Я уверен, что территория завода по крайней мере в десять раз больше, чем кажется. А голубой купол – только видимая нам его часть, как для людей двухмерного мира видимой частью куба была бы одна его плоскость.

Он замолчал, близоруко всматриваясь в пестрое великолепие кухонных столов. Потом взял со стола большую желтую, чуть светящуюся грушу и откусил, причмокнув от удовольствия. Мы с завистью посмотрели на него, но последовать ему не решились.

– Одного не пойму, – сказал Мартин, – это же не наш, не земной завод – и вдруг кухня и винный погреб!

Зернов отшвырнул огрызок груши.

– Это же демонстрационный зал для проголодавшихся экскурсантов. Неужели не ясно?

– Так почему здесь все в сыром виде? «Облака» не моделировали кафе‑самообслуживания под вывеской «Вари сам!».

– Значит, лаборатория, – согласился Зернов. – Последняя проверка готовой продукции.

– А где лаборанты?

– А мы с тобой. Груша – само объедение. С удовольствием подпишу приемо‑сдаточный акт.

Я часто не понимал Зернова: шутил ли он или говорил серьезно, вот и сейчас он улыбался, но глаза неулыбчиво поблескивали.

– Дальше потопаем? – подал голос Мартин, которому уже надоело гастрономическое изобилие зала.

– Куда? – спросил я.

Он показал в дальний угол: за столом с овощами, в стороне от пышущих жаром печей, виднелась тоже вполне земная деревянная дверца. Мартин нырнул в нее первым. Я пропустил вперед Зернова и замкнул колонну. Дверь скрипнула позади, и все стихло. Я невольно оглянулся и увидел знакомую красную «стену». Деревянной дверцы не было и в помине.

– А ты ожидал другого? – услышал я насмешливый вопрос Зернова.