– Не вывихнул?

– Цела. Посмотри, что с Борисом.

Зернов лежал поодаль ничком и, по‑видимому, без сознания. Невидимка сбил и его. А может, их было несколько? И почему «было»? Они же, наверное, перед нами. Я протянул руку и встретил воздух. Шагнул к Зернову – и новый удар едва не свалил меня опять. Но я уже был подготовлен психологически и ответил ударом… в воздух. А юркий невидимка полоснул меня по спине сверху вниз с оттяжкой, как плеткой с металлическим наконечником. Мне показалось, что ремень рассек и мундир, и рубаху и даже кожи на спине уже нет. Я обернулся, и в глазах потемнело от боли: невидимка ударил меня в лицо. Этот удар был последним: колени у меня подогнулись, и, уже теряя сознание, я инстинктивно вытянул вперед руки, чтобы, падая, не разбить голову.

Очнулся я оттого, что кто‑то мягко, но настойчиво хлестал меня по щекам. Открыв глаза, я увидал над собой встревоженные лица Зернова и Мартина.

– Каков нокаут! – подмигнул мне Мартин. – Пять минут привожу тебя в чувство.

– Что это было? – спросил я, еле ворочая языком.

– Поля, – коротко ответил Борис. – Силовые поля с определенной концентрацией направления.

– Для чего?

– Полагаю, не для нашего развлечения.

Я только поежился от боли: все тело ныло, как после крепкой тренировки на ринге.

– Незачем было лезть в драку, – наставительно заметил Мартин. – Они лежачих не бьют. Вот я и отлеживался, пока они не исчезли.

– Их уже нет, – коротко пояснил Зернов, помогая мне встать. – И перегрузок нет. Путь свободен.

Зернов ошибался: впереди был тупик – красная стена, как и в начале коридора. Пройдем мы ее или нет?

27. ИДИЛЛИЯ

Прошли, но с трудом. Стена оказалась покрепче прежних – жесткая плоскость с ничтожной упругостью. То ли в механизме проходимости что‑то заело, то ли нас действительно не хотели пускать, но проторчали мы в коридоре довольно долго. Открылся проход внезапно, когда мы, меньше всего ожидая этого, уселись перед ним, чтобы обсудить положение. Да и открылась стена по‑иному, не размякла, а растаяла, оставив в воздухе лишь розовый туман.

То, что открылось за ней, показалось бредом, галлюцинацией, волшебным миражем в красной пустыне. Впрочем, и пустыни не было, не только красной. Перед нами расстилалось зеленое поле, расшитое бело‑розовыми стежками клевера и золотистыми пятнышками ромашек. Обыкновенное земное поле, широкое и холмистое, как в Швейцарии или в Подмосковье у Звенигорода. И голубая речушка вдали, почему‑то очень знакомая, и виданный‑перевиданный проселок, сухой и пыльный, с накатанными колеями от полуторок и трехтонок. Даже мост через речонку – не бетонный и не стальной – встречал знакомыми нетесаными бревнами. А за рекой, за дорогой – что за наваждение! – паслись коровы, белые, рыжие, пятнистые, с колокольчиками на шее, с надпиленными рогами, меланхоличные, разомлевшие от жары. И уже совсем далеко виднелась темно‑зеленая полоска леса, не похожего на здешние даже издали.

И все‑таки в пейзаже было что‑то странное и чужое. Я сразу понял что: не было следов человека и его дел. Ни телеграфных столбов вдоль дороги, ни линии высоковольтной передачи, ни пастуха с подпасками, ни удочек, закинутых над черными заводями, ни грузовиков на дороге, ни путников – никого.

Из коридора в поле вели ступеньки – деревянные, щербатые, потемневшие от времени и дождей.