– А ну сюда!

И осекся. Зернов и Мартин уже сошли со щербатых ступенек, но еще не видели, что и ступеньки, и розовая вуаль стены, и коридор за ней, и вообще все, что могло хоть приблизительно напоминать покинутый нами завод, – все исчезло. Позади простиралось то же поле, и дорога, поворачивая прихотливой петлей, ползла к горизонту с такой же полоской леса. Это было так страшно, что я вскрикнул. Мартин потом говорил, что у меня был вид человека, узревшего привидение. Не знаю, как выглядел я, но у Мартина с Зерновым вид был не лучше.

– Трансформация интерьера, – задумчиво произнес Зернов, – как в Сен‑Дизье, – и замолчал.

Мы не знали, радоваться нам или плакать. Радоваться идиллическому концу нашего путешествия – а впрочем, конец ли это? – или плакать по так и не открытой тайне завода. Мы сидели на росистой траве и молчали. Не помню, сколько прошло – полчаса, час, не хотелось ни думать, ни говорить: слишком резким был переход от сверхпроходимости и невидимок к этой зеленой идиллии.

Но Зернов оставался Зерновым; он посмотрел на часы и сказал:

– А солнце‑то бутафорское.

Мы поглядели на солнце и ничего не поняли: солнце как солнце – желтое, пламенеющее, с белесым ореолом вокруг диска.

– Я уже давно слежу за ним, – продолжал он. – Не сдвинулось ни на метр. Висит, как люстра.

– Как ты это заметил? – спросил я.

– По тени. – Он указал на тоненькую тень от ножа Мартина, упиравшуюся точно в стебель ромашки. – Как была, так и осталась.

– А нож откуда?

– Я воткнул, – подал голос Мартин. – Сидеть неудобно было – мешал.

– А я еще обратил внимание на тень от ножа, – засмеялся Зернов. – Очень уж точно она в ромашку пришлась. А потом случайно взглянул: на том же месте лежит, ни на миллиметр не сдвинулась. – Он снова засмеялся беззаботно и весело, как будто его ничуточки не удивляло ни исчезновение завода, ни загадочное поведение солнца.

– Не понимаю, чему ты радуешься.

– Ясности, Юрий, ясности. – Он вытащил из земли нож, щелкнул тоненьким лезвием. – Ничто не исчезло и не растаяло. И никуда мы из завода не выходили. Просто перешли в следующий цех сквозь очередную неправдоподобную стену. И не наша вина, что этот цех оказался таким… обычным. И травка, и коровки…

– Тоже бутафорские?

Я не включался в игру. А он продолжал с этаким гидовским превосходством:

– Почему бутафорские? Настоящие. Только солнце иллюзорное, а все остальное – и лужок, и буренки – вполне добротная модель. Даже молока, я уверен, можно попробовать. Ну, кто умеет доить коров?

Вызвался Мартин: приходилось у отца на ферме.

Я с детства побаивался коров и не рискнул бы пройти сквозь стадо, но эти буренки так равнодушно встретили нас, что и я осмелел. А Мартин и совсем бесстрашно ощупывал набухшее вымя.

– Давно не доены, – сказал он.

Зернов не удивился:

– Так и должно быть.

Он по‑прежнему говорил загадками, ничего толком не объясняя. Я так ему и сказал.

– Не обижайся, – улыбнулся он. – Я и сам еще не все понимаю. А непрочными гипотезами бросаться не хочется.

Мы подошли к Мартину, уже попробовавшему молока от флегматичной пеструшки. Попробовали и мы, благо ведро оказалось под боком, словно невидимые хозяева предвидели и такую возможность. И молоко оказалось настоящим, вкусным, жирным и теплым – чудесное парное молоко от ухоженной коровы.