– Что вы видели? – обозлился Мартин. – Фокус вы видели. А я действительно пропал, для себя пропал. Растаял. Ничего не вижу, ничего не могу – ни встать, ни сесть, ни пошевелиться, ни крикнуть. Голоса нет, языка нет, и вообще ничего нет, только мысли ворочаются. Значит, думаю, жив.

– Понятно, – сказал Зернов, – сознание не угасло. А потом увидели?

– Да еще как! Весь зал с разных точек одновременно. И вас тоже. Каждое ваше движение – до мелочей. Даже как волосы на голове шевелятся, как губы дергаются – и все искажено, искривлено, изуродовано. Вы руку вытянули – она в лопату вырастает. Шагнули вперед – и вдруг сломались, пошли волнами, как отражение в воде. Я плохо рассказываю, но поверьте, мальчики, все это было страшно, очень страшно, – прибавил он совсем тихо.

Но Зернова не удовлетворило рассказанное.

– Попробуем уточнить, – нетерпеливо проговорил он, – вы шагнули в эту золотую лужу и сразу вошли в состояние умноженного видения.

– Не сразу, – возразил Мартин. – Зрение возвращалось постепенно: окружающее возникало не резко, расплывчато, а потом все ярче, как в проявителе.

– Долго?

– Не помню. Минуты две‑три.

– Совпадает, – удовлетворенно сказал Зернов. – Ваше лицо в этих линзах‑воронках тоже проявлялось две‑три минуты.

– Мое лицо? – удивился Мартин.

– Ваше. Вы видели нас, мы – вас. Вероятно, линзы или воронки – это своего рода телеинформаторы. – Он повернулся ко мне. – Помнишь аналогию с заводом‑автоматом? Ошибку их контрольное устройство нашло сразу, вернее, причину ошибки. Лицо на сигнальных экранах – это информация о нарушенной связи в цепи логических действий системы. Так сказать, сигнал о неисправности.

Все, что говорил Зернов, казалось вполне логичным, но очень уж по‑земному. Только в этой логически обоснованной картине не хватало одного пункта.

– Для кого предназначалась эта информация?

Зернов ответил быстро, почти не задумываясь:

– Для нас. Сегодня мы – их контролеры. Не случайные, а облеченные всеми полномочиями. Впрочем, и нарушение произошло по нашей вине: Мартин склонен к рискованным экспериментам.

Мартин смущенно рассмеялся:

– Я хотел рискнуть. Думал, найду проход… Мы же ничего не знаем, что здесь творится.

– Кое‑что знаем. И кстати, не без вашей помощи. Только в будущем воздержитесь от подобных опытов. Говорю категорически.

– Слушаю, шеф. – Мартин без всякого наигрыша вытянулся по‑военному и откозырнул. Он был великолепен в своем золотогалунном мундире, правда немного помятом в последнем его приключении, но все же невообразимо эффектном.

Мы засмеялись.

– Смеетесь, – обиделся Мартин, – а что все‑таки произошло со мной, так и не объяснили. Клиническая смерть с последующим воскрешением? Растворение тканей? У нас на Земле телепередачи происходят менее загадочно.

Зернов ответил не сразу и без прежней уверенности:

– Не знаю, Дональд. Буду знать – объясню.

– А уверен, что будешь? – Это уже вмешался я.

– Уверен. От нас ничего скрывать не собираются.

Пожалуй, я и сам в это поверил. Недаром так легко открывались перед нами и фиолетовые ворота купола, и красные стены цехов. Мы могли идти в любую сторону – вправо, влево, стены раздвигались перед нами даже без заветного «Сезам, отворись». Конечно, нам не гарантировалась веселая экскурсия с безвредными аттракционами: неземная техника эта не была рассчитана на вмешательство человека даже в роли свидетеля‑экскурсанта.