Но то, что оказалось внутри, было действительно чудом без всякой иронии. Вошли мы не в дверь, а во что‑то вроде щели, достаточно широкой для того, чтобы пропустить двух человек любого роста и любой комплекции. Щель открывала проход, заполненный лиловатым газом – точь‑в‑точь фиолетовое пятно в миниатюре. «Шагай, не бойся», – подсказал по‑русски Зернов, и я шагнул. Тотчас же все утонуло в знакомом тумане. Я протянул руку – она встретила пустоту; дотронулся до Зернова – он был рядом. «Не осторожничай, ничего не случится», – услышал я его голос, чуть‑чуть угасавший в тумане: сделал еще два шага и вышел на дневной свет в большую и пустую комнату, если только окружавшее нас пространство можно было назвать комнатой. Трудно было даже приблизительно определить ее форму: она то удлинялась, то укорачивалась, в зависимости от точки, с которой вы пробовали ее осмотреть. И ничего не видели, кроме плотного фиолетового тумана у потолка, если только вообще был здесь потолок, и чуть‑чуть мерцающих матовых, будто стеклянных стен. Посреди комнаты плавала круглая белая тарелка, вернее, не плавала, а неподвижно висела, как на сеансе эстрадных «чудес». Все это освещалось обычным, слегка рассеянным светом, но его источника я не нашел.

– Откуда же свет? – удивился я. – Ты говорил, что изнутри стены совершенно прозрачны.

Зернов засмеялся и словно волшебной палочкой взмахнул: мерцающие стены исчезли, открыв полупьяную ораву галунщиков на только что покинутом нами дворе. И видны они были отлично, будто ничто не разделяло нас, и не искажались, не искривлялись, хотя и просматривались сквозь кривозеркальные стены.

– Какие‑то чудеса оптики! – вырвалось у меня. – Ничего не понимаю.

– Оптика‑то не наша, – сказал Зернов, – не земная.

И плац с полицейскими снова исчез за мерцавшими стенами, непрозрачными, как матовое стекло.

– Обойди их и сядь. – Он указал на висевшую над полом белую, чуть вогнутую тарелку.

Уже не спрашивая, я повиновался, молча пройдя вдоль то удлинявшихся, то словно обрезанных стен или, вернее, одной закругленной стены без углов и дверей, – даже узенькой щели не было видно, и фиолетовый вход наш исчез, словно сместился наверх и растворился в густой толще газа под потолком. Стенка была гладкой и теплой, как подогретое изнутри стекло, но даже вблизи ничего, кроме мерцающих точек и черточек, в этом стекле не просматривалось. Висящая тарелка вдруг почему‑то оказалась у меня на дороге, я сел на нее не без боязни грохнуться на пол, кстати такой же туманный и лиловый, как и потолок: будто я шел по зеркалу, его отражавшему. Тарелка оказалась прочной и неподвижной, как тумба; я сел, встал, снова сел и глупо засмеялся от этой глупой гимнастики.

– Зачем это?

– Ты же рассказывал, как тебя муштровали в зеркальном зальчике после экзамена, – сказал Зернов. – Фиксировалось твое зеркальное отражение. Что‑то вроде голограммы, фотоснимка безлинзовой оптикой, даже на Земле уже не открытия. Стыдно, товарищ кинооператор, кому‑кому, а вам сие должно быть отлично известно. Твоя же область. Ее еще в сороковых годах открыли, а с появлением лазеров развитие ее зависит только от их растущей мощности. Честно говоря, я сам не очень в этом кумекаю – мне мой дубль объяснил. Безлинзовая съемка с когерентным[4] источником освещения.