Казалось бы, живи и радуйся, однако, как говорил Чапаев в знаменитом анекдоте: «Есть один нюанс». И заключался он в заполненности артефакта, которая не очень хорошо отражалась на моей голове. Хреново отражалась, если говорить совсем уж откровенно.

К примеру, мне приходилось каждый день участвовать в долгих и утомительных концертах самого идиотского из всех возможных театров. Главным солистом которого была Бумажница. Она любила болтать, кричать, насмехаться, спорить. А еще открыла в себе творческое начало, декламируя стихи собственного сочинения.

– Шипик, Шипик, хер моржовый, Шипик, Шипик, мелкий хуй…

И самое противное, что сделать я с ней ровным счетом ничего не мог. Невозможно убить того, кто и так мертв. Мне удавалось лишь на время приглушить мерзким алкоголем раздражающий голос валькирии, в результате чего почти все свободное время находился подшофе. И с каждым днем водки в моей и без того нетрезвой жизни становилось все больше. Ситуация, мягко говоря, патовая.

Чтобы избавиться от Бумажницы (не навсегда, само собой, а хотя бы временно), мне надо было найти того, кем можно заполнить артефакт. Иными словами, выбраться из квартала. А для этого необходимо твердо стоять на ногах. Хотя был еще один вариант, о котором Бумажница поведала с присущей ей циничностью.

– Слепой уже старик, – рассуждала вслух бывшая валькирий. – В условиях Города ему тяжело. Тот же пулемет за него пришлось тащить. Поэтому смерть для него станет скорее избавлением.

– Заткнись, сука! – лаконично отвечал я ей.

Как бы мне хотелось сейчас сомкнуть пальцы на хрупкой шее валькирии до характерного звука. Даже начало казаться, что смерть, которую я принес Бумажнице, не такая и ужасная. И эта стерва могла бы и еще помучаться.

– Или Псих, – продолжала валькирия. – Здесь такие не выживают. Он же оранжерейный цветок, который в диких условиях погибнет. Ты сам это понимаешь.

– Я плохо знаком с Шипастым, конечно, – подал голос Хриплый. – Но он не производит впечатление циничного ублюдка.

– Зато я с ним знакома неплохо, – рассмеялась Бумажница. – Поверь мне, ты глубоко ошибаешься. Циничный ублюдок – это практически комплимент.

Короткий диалог, который в скором времени вновь перешел в ссору. В общем, ничего нового. Я напоминал себе аполитичного Васю, которого посадили на стул в комнате, включили главный канал страны, а после отобрали пульт. Что называется, наслаждайся.

И к этому можно было бы отнестись с иронией, однако от непрекращающегося гама у меня раскалывалась голова. Нет-нет, а проносились суицидальные мысли, которые вспыхивали и тут же тухли. Вроде ничего серьезного, однако уже небольшой повод забеспокоиться.

Но между тем слова Бумажницы сделали свое грязное дело. Они породило зерно сомнений. Это я понял лишь спустя несколько дней, когда поймал себя на том, что рассматриваю, как тяжело поднимается Слепой из-за стола. Ну да, старость не радость, мышцы с возрастом не становятся эластичнее, а спина прямее. Тьфу ты, гребаная Бумажница, которую впору называть Чернильницей. Потому что несла она лишь темное и злобное.

– Я долго выбирал, Шипаштый, – поделился тем временем со мной старик, отвлекая от мрачных мыслей. – Долго думал, ешли чештно, примеривалшя. Как ты понимаешь, ш каждым новым уровнем шпошобношти штановятшя вше более шерьезными.

– Слепой, а если ужать твое выступление до «смотрите, что у меня за новая херня»? – спросил я его, наполняя стакан водки почти до краев у всех на виду, уже даже не скрывая своих пристрастий.