Таунсенд на мгновение отвел от нее глаза и обнаружил ее башмаки, стоящие рядом с его открытым ранцем, затем заметил штаны из оленьей кожи, аккуратно перекинутые через спинку стула рядом с ними.

— Если вы замерзли, барышня, — ему пришлось сглотнуть слюну, чтобы закончить свою мысль, — не нужно было снимать с себя одежду.

Железный майор поднимался к себе, чувствуя, как ноет и болит каждая его косточка. Он продрог до мозга костей и никак не мог унять мелкую дрожь, к тому же был крайне расстроен, не добившись во время рейда абсолютно никаких результатов. Но вот он переступил порог комнаты и сразу почувствовал исходящее от своей кровати уютное тепло Уитни, уже через мгновение он перестал дрожать от холода, зато по его телу пробежала дрожь страсти. Он не мог оторвать взгляда от ее светлых глаз, от ее словно светящейся в темноте кожи. Горячая кровь живительной волной прилила к его стянутой холодом коже, заставляя забыть о своей жизни, полной суровых запретов, подчиненной навязанному долгу.

— Вам не понравилось бы, если бы я испачкала вашу постель грязными башмаками, — еле слышно прошептала Уитни, так что Таунсенду пришлось нагнуться, чтобы разобрать ее слова.

Уитни видела, что, как и она, он оказался перед труднейшим выбором. Ледяное презрение или пылкая страсть одержит в нем верх? Предпочтет ли он страдания, позволив победить своим нравственным устоям, или очертя голову кинется в наслаждение, уступив своей страсти?

Он казался ей прекрасным — такой высокий, статный и стройный… И он жаждет ее, бесконечно жаждет! Уитни чувствовала, как он всей душой тянется к ней, но доводы рассудка сдерживают его.

— Я хотела… поговорить с вами.

Она пыталась оставаться спокойной, как будто ее нервов не касались язычки маленьких костров страсти, готовых разрастись во всепоглощающее пламя, как будто она не находилась в его постели полуобнаженной, ожидая, когда он… Уитни поняла, что допустила серьезную тактическую ошибку, повесив штаны рядом с башмаками! Но ей нужно было быть уверенной, что ее появление выглядит убедительным.

— Вы уверены, барышня, что хотите именно этого? — выдохнул Таунсенд, делая еще шаг вперед и чувствуя, что его руки сами собой решительно расстегивают пуговицы кителя. — Именно поговорить?

Уитни кивнула, не отводя взгляда от ловких движений его длинных сильных пальцев, глаза ее становились все огромнее по мере того, как с каждой расстегнутой пуговицей все больше обнажалось его тело. Где же дядюшка Джулиус и дядюшка Баллард? Не так уж долго им добираться сюда!

— Я не хотела, чтобы вы продолжали думать… Не хотела, чтобы вы думали… Я не… хотела… — Она не соображала, что несет, потому что в это время он снял китель и отшвырнул его в сторону. — Я… я никогда не видела вас без кителя. — Эти слова у нее вырвались совершенно непроизвольно, и она отчаянно покраснела, понимая, как это глупо и наивно. Но тут ее растерянный взгляд остановился на его широкой груди, которую облегала только тонкая полотняная рубашка. Уитни не сумела сдержать дрожь. Какой он сильный, какой…

Какая она нежная, думал Таунсенд, угадывая под одеялом округлости ее груди… и чертовски испуганная. Нужно немедленно вышвырнуть ее вон, поднять тревогу, а лучше поскорее сбежать от нее, ибо с каждой минутой ее пребывания возрастала угроза его карьере, репутации, всей его жизни. Она была воплощенным искушением, зеленоглазым орудием пыток. И могла привести его к окончательной утрате чести и к глубочайшему позору! Но он не мог заставить себя двинуться, тем более сбежать. Он ощущал на спине мурашки от дыхания грядущей катастрофы и все равно не в силах был отвести взгляд от ее смутно белеющей кожи, от задорно вздернутого носика.

Когда наконец он обрел способность двигаться, то наклонился и стащил с ног высокие сапоги.