Пробившись поближе к айваму, увидел — за столом возле репродуктора руководство сельсовета. Репродуктор был старый, нещадно хрипел, но, прислушавшись, можно было понять — передавалось обращение Советского правительства с призывом дать отпор агрессору. Затем был зачитан Указ Президиума Верховного Совета СССР о мобилизации с 23 июня военнообязанных 1905–1918 годов рождения и о введении военного положения в ряде западных областей страны. Как только прервалась речь диктора и заиграла в репродукторе музыка, толпы колхозников пришли в движение. Задвигались и заговорили все сразу. Многие из присутствующих были призывного возраста — завтра, согласно Указу, им необходимо быть в строю, но с чего начинать?
— Эй, товарищ Лачинов! — Кто-то крикнул со двора. — В военкомат самим ехать, или повезут?
— Товарищ Лачинов, расчет сегодня дадут или сначала уничтожим фашиста? — разнесся другой голос.
И посыпались вопросы со всех сторон. Председатель растерянно вздыхал, хмурился, снял зачем-то круглую шапку-кубанку, опять надел. Но вот увидел в толпе Иргизова и окликнул его.
— Иван Алексеевич, ты раньше воевал — скажи пару слов!
Иргизов пожал плечами, но видя, что Лачинов, действительно, растерян и не знает, что делать, поднялся на айван и твердо высказался:
— Составьте общий список подлежащих мобилизации. Добровольцев тоже запишите. Выдайте всем трудодни и в райвоенкомат — строем. Действуйте — время не терпит. Бить надо фашистских гадов — вот мое слово!
Известие о начале войны потрясло Мара. Старик-ученый долго не мог прийти в себя — сидел и недоуменно покачивал головой. Потом, словно тяжело больной, поднялся на ноги и начал расспрашивать в подробностях — когда и как? Какие города бомбили, остановлены ли фашистские орды? Выяснив, что Иргизов, по возрасту, мобилизации не подлежит, Мар немного успокоился.
— А то ушел бы — и палатки некому убирать, — мрачно пошутил старик.
— Добровольцем уйду. — Иргизов строгим взглядом посмотрел вдаль. — Не ждать же пока кто-то за тебя выкинет с земли советской врага!
Мар не возразил, лишь подумал: «Кончился Иргизов как археолог. Снова в нем ожил красный командир».
— Ну что ж, поезжай, — согласился Мар. — Будь мне тридцать восемь, я бы тоже не стал задумываться — отправился бы в военкомат и — на фронт. У меня теперь иная забота. Пока понятия не имею — чем мне, шестидесятилетнему, без вас, молодых, заняться? Раскоп прекратится — это ясно. Наверно, придется податься в преподаватели, к школьникам. Надо поднимать патриотическую сторону истории… Александра Невского, Суворова, Кутузова…
Вечером археологи, сложив в грузовик палатки и инвентарь, отправились в Ашхабад. Пока добирались до города, обогнали несколько пеших отрядов призывников и добровольцев — люди спешили на призывные пункты.
Дома поджидали Иргизова жена и сын. Нина знала, что он вот вот вернется с раскопа, ибо война — для всех. Едва вошел он, встревоженный и суровый, припала она к его плечу:
— Ванечка, что же это, а? Вот тебе и поехали отдыхать на Черное море.
— Всеобщая мобилизация, — как-то неловко сказал Иргиэов, снимая со своих плеч руки жены. Почувствовала она в этой неловкости — и боль его души, и твердую решимость: прости, мол, но я должен быть там, на передовой линии огня.
— Но твой возраст… — робко возразила она и осеклась, ибо Иргизов смерил ее незнакомой доселе, осуждающей улыбкой.
— Возраст — в самый раз. У добровольцев не спрашивают о возрасте.
Она помолчала. И понимая, что переубеждать его не надо — таких, как Иргизов, тысячи, — заговорила ровно:
— У нас в театре прошло общее собрание — тоже есть добровольцы и призывники. |