Тарса переступил через шипящие кабели на палубе и сел рядом с контейнером Брантана. Положив руку на стекло, он продолжил:

– Когда землетрясение или очередное извержение лавы сталкивает двух ящеров в конкурентной борьбе за норы, они не прекращают драться, пока один из них не погибнет.

Он вздохнул.

– С точки зрения эволюции это самоубийственное и явно бессмысленное поведение, но они продолжают это делать, словно это зашито в их рептильих мозгах, и они не могут измениться. Я помню, как в канун своего вступления в легион поднялся к огням горы Кагуцучи и увидел драку двух таких животных. Зрелище было невероятным, Ульрах: два монстра, покрытых базальтовой чешуей, разрывали друг друга из-за лавового озерца, едва способного вместить одного из них. И тем не менее они за него сражались.

Я наблюдал за их боем, и эта бездумная трата жизни наполняла меня горечью. Зачем сражаться именно за это озеро, когда поблизости множество других? Но что еще оставалось ящерам, не понимавшим этого? В конечном итоге окровавленный победитель недолго пожинал плоды своей победы. Из магматического канала в верхней части кальдеры появился третий монстр и сожрал его. Если в этом и есть урок, то состоит он в том, как топорны, расточительны, неуклюжи, низки и ужасно жестоки дела природы [1], определяющие все живое.

Тарса повесил голову и сказал:

– Эх, простите, капитан Брантан. Воспоминания о Ноктюрне погружают меня в меланхолию. Я скучаю по коричневому небу родного мира и по яростным ветрам, что гуляют среди черных гор.

Он посмотрел на мерцающий лед, сковывавший контейнер, и ему показалось, что он увидел собственное отражение. Он моргнул. Легионер-Саламандр во льду сидел перед золотым гробом, в головах которого горел мемориальный огонь.

Тарса резко встал; его сердце колотилось.

Он окинул гробницу взглядом.

Никого.

– Просто отражение исказилось, – сказал он. – Вот и все.

Однако на мгновение ему показалось, что он услышал вдалеке тихий удар сердца.

Он положил руку на покрытое льдом стекло контейнера, вдруг полный странной уверенности.

Глава 3

Он сидел в кресле рулевого, окруженный слабым свечением от голографической карты подсектора, медленно вращавшейся перед ним. Септ Тоик собирал остатки топлива и конденсаторов внизу, в машинном отделении, поэтому от серворанца Таматики к открытой панели под бортовым когитатором бежали силовые кабели.

Корабль Альфа-легиона превратился в большой кусок холодного металла, висящий в пустоте.

Скоро от него не останется и этого.

Под призрачным светом карты грубые, отмеченные временем черты Таматики отбрасывали резкие тени, а живой взгляд метался по трехмерной схеме, усеянной астрономическими символами.

– Фратер, – раздался в воксе шлема голос Кадма Тиро. – Вы с Тоиком закончили?

Таматика откинулся на спинку кресла, и подвижные конечности серворанца скрипнули, вслед за ним меняя положение. Красный плащ всколыхнулся от струй выпущенного ими газа.

– Капитан, вы ведь осознаете, что запрограммировать курс так, чтобы «Моргельд» в конце его гарантированно сгорела в солнце, не проще, чем продеть в иголку канат?

– Просто разверни ее в нужном направлении и включи чертовы двигатели.

– Эх, капитан Тиро, если б только все было так просто, – ответил Таматика. – Танец пересекающихся планетарных орбит, астероидных поясов и одиночных небесных тел превращает прокладывание такого курса в занимательную задачу из области четырехмерной математики.

– Хватит тратить время, фратер, – сказал Тиро. – Мы должны уничтожить этот корабль и убраться отсюда как можно быстрее.

– В таком случае я, с вашего позволения, приступлю к работе, – ответил Таматика и выключил вокс.