Нужно сказать кое-что еще. Это относится к делу. Я все говорил какую-то чушь, сам себе удивляясь. За это время она пару раз вставала. Подходила вот к этому туалетному столику, доставала из сумочки носовой платок. Вот тогда я заметил, что ключ от номера – ключ с металлическим жетончиком – был в сумочке.

Пока я обдумывал, как разрядить обстановку, Дженни приняла решение. Это сразу стало понятно. Лицо у нее немного смягчилось. Она напрямик спросила, со всей своей доверчивостью, люблю ли я ее. Это сломало преграду. Я сказал – да. Очень, сказал я. Тогда-то она и сказала, что хочет подарить мне на память что-то вроде залога. Она сняла браслет и протянула его мне. Я точно запомнил ее слова. Она сказала: «Храни его всегда. Тогда никто не попытается разбудить смерть». Не спрашивайте у меня, что это значит. Мне только подумалось, что уж слишком она высокопарно говорит. Потому что, не забывайте, отчасти я был настороже. И в эти романтические минуты я стоял к ней не ближе, чем вы к этим часам. После этого она оживилась. Сказала, что уже поздно, мол, что подумают люди, если застанут меня у нее в такой час.

Я еще был как одурманенный, мне хотелось сделать ей что-то хорошее. И у меня возникла романтическая идея. Я предложил ей завтра утром встать пораньше, позавтракать вдвоем и уйти гулять по городу, не дожидаясь остальных. Я наугад назвал семь часов. Вы понимаете. На самом деле я не хотел вставать в семь утра, чтобы пройти через земной рай с гурией без вуали. Но я стоял там и говорил все эти глупости. Она одобрила идею, видно думая только о том, чтобы поскорее меня выпроводить. Наконец спросила, не поцелую ли я ее на прощание. Конечно, сказал я. Вместо того чтобы обнять ее, крепко прижать к себе, как я сделал бы с любой другой женщиной, я всего лишь целомудренно и ласково поцеловал ее… Да нечего так смущенно на меня смотреть, копы! Вы сами хотели узнать правду! И после поцелуя отступил назад. Тогда Дженни выгнула свою лебединую шею и попросила: «И еще один – на счастье!» И в этот момент я увидел, как ее взгляд скользнул мимо меня. В глазах, голубых и спокойных, как мрамор, не было какого-то особенного выражения – так женщины ждут лифт. И в эту самую секунду канат был перерезан. Мой канат. Короче, я увидел…

Послышался щелчок, и над кроватью зажглось бра – сержант Престон уже не мог писать в темноте. «Никто, кроме Рейберна, – подумал Кент, – не решился бы изливать душу для записи». Сейчас рассказчик, засунув руки в карманы, оглядывал их с мрачным спокойствием и дерзостью. Настенные бра из-за матовых абажуров проливали мягкий театральный свет на эту театральную комнату, где Рейберн ставил спектакль.

– Вот именно, – самодовольно сказал Рейберн, кивая им. – Хитрая лиса! Тогда я понял. Я почувствовал. Хотя и представить не мог, что это была за игра. Я смог бы разобраться тогда, потому что вдруг это начало задевать меня. Но… вдруг мы услышали стук в дверь.

Хэдли встрепенулся:

– Стук в дверь? В какую именно?

– По-моему, вы называете ее главной дверью – та, на которой потом появилась эта ужасная табличка.

– Во сколько это было? Вы помните?

– Да. До полуночи оставалось каких-то несколько секунд. Я знаю это. Я посмотрел на часы, когда Дженни пожелала мне спокойной ночи.

– То есть вы находились в комнате, когда услышали этот стук?

– Конечно, в комнате, – начал Рейберн резко, но вдруг осекся, и впервые у него забегали глаза.