Вернувшись с Русановки (доехал двадцать седьмым номером ночного трамвая до Бессарабки, оттуда - два квартала пешком), Карналь долго не мог уснуть. О том, что было на Русановке возле залива, старался не вспоминать. Повторение пройденного. С первого дня Людмила так и живет с молодым Кучмиенко, не хочет разводиться с ним только из-за каких-то неписаных законов порядочности, - в конце концов, тут ей решать. Карналь и не рад был, что забрел в эту ночь к ним. Так бы ничего не знал, никто бы не сказал ему ничего. А из ничего ничего и не бывает.

Он сидел, листал последние номера журналов, бюллетени технической информации, академические вестники, тут же под рукой были любимые книги: "Рассуждения о методе" Декарта, "Новый Органон" Бэкона, записки Бенвенуто Челлини, "Дон Кихот". Издания старые, огизовские, "Академии", только Сервантес в любимовском переводе, полный, неискаженный, "Дон Кихот", которого до войны мы знали лишь в пересказах и неточных переводах, так же как и Рабле, и Дефо, и многих других классиков.

Он не принадлежал к тем ученым, которые честно играют на протяжении всей своей жизни по устоявшимся правилам науки. Он не доверял правилам, доискиваясь их начал упорно и последовательно. Жить по правилам - все равно что, подобно трамваю, катиться по проложенным кем-то стальным рельсам. Не жизнь - сплошная геометрия. Может ли человек сознательно ограничиваться этим? Паскаль сказал: все, что превышает геометрию, превышает также нас. Наверное, донкихоты, святые, юродивые пытались превысить самих себя, над ними смеялись, их презирали, над ними издевались, они, собственно, так и не умели достичь в жизни чего-то существенного, но зато выказывали требовательное моральное отношение к истине. Подражать им смешно и тщетно, восхищаться можно и следует. Даже человеку с таким точным умом, как у него.

Его симпатии склонялись скорее в сторону Декарта, который в своих "Рассуждениях о методе" среди других мыслей упрямо провозглашал ту, что истина не является монополией властителей и руководителей. Доказательства должны быть собраны полностью - это декартовское правило исчерпывающего изучения сводит на нет излюбленный прием всех тех, кто хотел бы запретить описывать и рассматривать все факты, которые привели бы к выводам, противоположным тем, что им желательны. Научный метод как способ определения истины со времен Декарта заменил официальные высказывания. Недостаточно просто провозглашать то или иное - надо доказывать. Ход событий рано или поздно выскальзывает из-под контроля невежд. Человечеству нужно было триста лет плюс Октябрьская революция, чтобы оно согласилось с этими очевидными истинами. О его упорном несогласии (разумеется, не всего человечества, которое не может быть обвиненным просто из-за незнания) свидетельствует тот факт, что череп Декарта неблагодарные потомки выставили в парижском Музее Человека между черепами первобытных чудовищ и головой разбойника Картуша.

От Декарта до воспоминаний об Айгюль - дикий перескок мыслей. Память кровоточила еще и теперь. Напоминала коня без всадника, с пустым седлом. Пустое седло памяти. "Будь чистой, как мои сны о тебе, будь теплой, как воспоминания о твоем голосе, ты единственная напоминаешь солнца свет, наполняешь свитками нежности ветер, прячешь в ландшафтах нежность твоих уст".