А тот, разлегшись на диване, убежденный, что уж теперь-то Анастасия не сможет от него избавиться, исчерпав все доказательства и возражения, капризно сказал:

- Вы можете дать мне подушку? Я не привык лежать так неудобно.

Анастасия, еще и сама не зная хорошенько, что сделает в следующее мгновение, решительно подошла к телефону:

- Если вы не уберетесь сию же минуту прочь, то я... то я... позвоню Алексею Кирилловичу!

Имя Алексея Кирилловича вынырнуло совершенно случайно, выскочило среди тысяч вариантов, которые она лихорадочно перебирала в голове, но, вспомнив помощника Карналя, с радостью ухватилась за него. Имя показалось ей спасением, оружием против Кучмиенко, надежной обороной.

- Я позвоню ему, пусть он знает... пусть все о вас знает.

Она стала набирать номер, но Кучмиенко даже не шевельнулся.

- Этот... косоголовый? - лениво полюбопытствовал он. - Вы ему звоните? А зачем? Да знаете ли вы, кто его брал на работу? Кто его нашел и кто может его завтра же сгубить? Я! Кучмиенко! Вам ясно? Вы можете еще позвонить шоферу Карналя, и завтра он может уже не выходить на работу. Он еще будет спать, а его уже уволят. И никакой профсоюз не поможет. Это я уж не сам выдумал: это афоризм Карналя. Карналь любит афоризмы. Он же академик, а академики выражаются только афоризмами. А я что? Я скромный кандидат. Уже двадцать лет кандидат. Скоро буду самым старым кандидатом в Советском Союзе.

Он, наверное, хотел заговорить ее до обморока и действительно добился того, что Анастасия, не добрав до конца номера телефона Алексея Кирилловича, на какое-то мгновение оцепенела у аппарата. Но когда Кучмиенко произнес фамилию Карналя, она поняла: спасение только здесь! Что будет потом, не хотела думать, должна любой ценой избавиться от этого типа.

- Если так, - сказала зловеще, - если так, то я позвоню самому Карналю.

- И что? Вы перешлете меня ему по телеграфу? Он без конца повторяет слова Винера о принципиальной возможности этого технического акта. Надоел хуже горькой редьки со своим Винером и своим телеграфом.

- Даже по телеграфу! - она уже набрала номер, слушала длинные гудки. Который час - второй, третий? Какой стыд, какой позор! Но ведь нет выхода! Петр Андреевич, - сама не узнавая своего голоса, сказала она в трубку, когда услышала тихий голос Карналя, - Петр Андреевич, ради бога, простите, это страшное нахальство с моей стороны, я никакого права, но... это говорит Анастасия...

Увидела, как метнулась мимо нее серая тучная фигура, услышала, как хлопнула дверь, обессиленно положила трубку. Бегом бросилась к двери, заперла, накинула цепочку, схватилась за голову. Что-то она должна была сделать еще, но что - не могла вспомнить, долго так стояла, наконец снова подошла к телефону, несмело набрала номер. Карналь откликнулся сразу, видно, ждал, удивленный и встревоженный.

Он знал сегодня о ней больше, чем она о нем, но ведь Анастасии это было неизвестно.

- Петр Андреевич, простите еще раз. Это просто... у меня что-то с нервами... Я больше никогда...

Положила трубку, медленно пошла в другую комнату, отворила шкаф, тот самый, о котором говорила Кучмиенко: шкаф для одежды. Не все сказала, да и почему должна была исповедоваться перед кем-либо! В шкафу среди ее платьев, среди всех тех модных тряпок, для приобретения которых, собственно, работаешь половину своей жизни, висела шинель отца. И запах у нее был вечный: дымы, дожди, ветры, пот...

Анастасия утонила лицо в полы шинели и зарыдала.

10

Вообще говоря, ученый должен был бы думать об ученых, но Карналь почему-то думал о композиторе Верди. Может, потому, что плакал на его операх? Плакал не над судьбой несчастной Травиаты или обиженного жизнью Риголетто, а над музыкой, что не умещалась в тех сентиментальных сюжетиках, в которые ее пробовали впихнуть либреттисты (хотя, как говорят знатоки, Верди довольно придирчиво относился к либреттистам и брался лишь за материал, отвечающий его вкусам).