Но Анастасия точно бы передумала, или, может, у нее был какой-то коварный план, она легко обошла Кучмиенко, прошла в комнату, включила свет.

- Смотрите, пожалуйста. Только не пугайтесь. Я привыкла без роскоши.

Смотреть, собственно, было не на что. Диван, два кресла, журнальный столик, вдоль стены - стеллаж, набитый книгами. Больше ничего. Даже стола со стульями не было. Садиться в кресло? Слишком поздно. Подойти к стеллажу, поинтересоваться книгами? Но книг он не признавал. Книги съедают в квартире кислород, в этом убедила его Полина. Они не держали дома ни одной книжки, не выписывали газет - газеты съедают кислород с еще большей жадностью. Они ограничивались радио, телевизором, пластинками, то есть так называемой бытовой электроникой, в которой их Юка был просто бог.

- В той комнате только тахта, на которой я сплю, и платяной шкаф. Больше ничего.

- Стол, - сказал растерянно Кучмиенко. - Как же вы обедаете?

- Обедаю? Когда дома, то на кухне.

- А гости?

- Гости? Веду в ресторан. В центре полно ресторанов. Не я веду - так меня ведут. Так и обхожусь...

- А-а, - Кучмиенко думал, о чем бы еще спросить, - вы ведь газетчик... Пишете статьи, работаете... Как же... без стола?

- А я люблю лежа. Как Гоголь и Марк Твен. Дома что? Дома большей частью читаешь. Писать - в редакции. У нас там режим: не отходя от редакционного стола, положить готовый материал. Так, как и у вас.

- Ну, у нас сложнее. Наша фирма - это...

Он еще не верил, что не найдет, за что зацепиться в этой полупустой, безлюдной квартире. Собственно, идеальном месте для любви, особенно когда молодая одинокая женщина впустила тебя сюда поздней ночью. Если бы не его положение, солидность, если бы это в студенческие или фронтовые годы! О, тогда бы Кучмиенко показал, кто он и что он! А тут незримо стоял между ним и Анастасией академик Карналь, сквозь которого надо было прорваться. Хотелось любой ценой прорваться, но никакие способы не приходили в голову, хоть умри.

Неожиданно он увидел военный планшет. Висел на стеллаже, старый, обтертый, что-то словно бы давнишнее, знакомое еще с фронтовых времен, хотя сам Кучмиенко всегда имел планшеты новенькие, как и все обмундирование.

- Планшет! - обрадовался он. - У вас кто-нибудь военный?

- Отец. Был военный.

- В отставке?

- Я сказала: был.

- Не понял. Где же он?

- Погиб. - Голос у нее стал суровым, в комнате сразу повеяло отчужденностью и холодом.

- Простите. Я и сам так. Не люблю вспоминать. Это всегда тяжело.

- Я не забываю его никогда. Вспоминать не приходится: отец всегда со мной.

Слово "отец" она подчеркнула, как бы давая понять, что никого иного возле себя не хотела и не захочет никогда видеть, терпеть, переносить. Если бы никого! Кучмиенко помолчал, солидно посопел, выдержал паузу, необходимую для соблюдения приличия. Мертвому - покой, живому - живое. Отдав положенное уважению погибших, вспомним о том, что жизнь требует от нас... Ага, чего требует от нас жизнь?

- Ну, а если, - снова принялся он за свое, - вот я забрел к вам, хоть и поздно, хоть... и все же я ваш гость... Могли бы вы, например, угостить меня? Чтобы все было прилично, как оно и положено... у нас, советских людей...

"Советские люди" тут были явно ни к чему, это Кучмиенко понял, еще не закончив фразу. Но уже вырвалось, вылетело, назад не впихнешь.

- До гастронома пятьдесят метров, - сказала Анастасия.

- Но ведь гастроном закрыт.

- А запасов советские люди не держат. Когда они пьют, то отдают предпочтение свежему.

- Ну, а если, - он уже и сам чувствовал, как занудлив со своими "ну, а если...", однако слепая сила толкала его дальше и дальше, может, к погибели и позору, а возможно, и к победе, кто же это может знать?

- Ну, а если человек, который вам нравится? Вам же нравятся какие-нибудь мужчины? Вообще могут нравиться?

Анастасия черкнула по нему взглядом, но взгляд увяз в разлинованной клетками костюма фигуре.