Что за права, что за общность? Откуда это? Может, пришло когда-то с неприветливых гор или из безлюдных пустынь, где все действительно держалось на общности и взаимовыручке, где жестокая природа прижимала человека к человеку, заставляла людей складывать силу к силе. Но цивилизация смела давние обычаи, они не удержались ни на суровых вертикалях гор, ни под дикими ветрами пустынь, зато укоренились среди некоторых равнинных жителей, всходили на дрожжах неторопливости, лености, неповоротливости, завладевали ленивыми душами таких, как Кучмиенко.

Машина летела по улице Кирова, как светящийся шарик, но Кучмиенко казалось, что они едут слишком медленно. Ему было тесно в "Жигулях", его крупное тело не вписывалось в эти габариты, выдуманные сухоребрыми итальянцами. Он молча молился какому-то своему богу зависти и нетерпения, чтобы они наконец доехали, чтобы выйти из машины, стать на асфальт, расправить плечи, надвинуться всей своей тяжестью на тоненькую зеленоглазую молодую женщину, за которой скрывается тайна о Карнале. Вот только бы не растеряться, найти способ, угадать нужный тон! Попытался вспомнить что-нибудь из своего опыта - ничего не было. Ни единого хитрого хода и подхода, ни одной идеи - хаос, тупики, пропасти, тление памяти, порванные связи, разрушенные мосты между мыслями. Говорят, в разведческих школах дают задания: пойти и влюбить в себя такую-то женщину. Кучмиенко выгнали бы из такой школы на третий день. Всю жизнь пытался он привлекать женщин степенностью, но кто же теперь клюнет на степенность? Эта тоненькая выдра?

Они наконец приехали. Собственно, только Кучмиенко показалось, что добирались до Михайловского переулка слишком долго. На самом же деле пролетели через сонный город метеором. Анастасия заперла машину, спрятала ключи в сумочку, достала ключи от квартиры. Кучмиенко тяжело переводил дух, сбрасывая с себя помятость и позорную потливость.

- Габариты не по мне, - не то пожаловался, не то специально хотел принизить себя, ибо перед женщиной принижаться всегда полезно. Это поднимает ее в собственных глазах, и тогда она сразу к тебе добреет.

Анастасия молчала.

- Место у вас чудесное, - снова попытался завязать разговор Кучмиенко. - История и современность.

Трудно было представить себе что-нибудь глупее, но и это для него оказалось вершиной мудрости.

Молодая женщина в светлой темноте, в сонном безлюдье древнего киевского переулка показалась Кучмиенко особенно очаровательной, но должна же в ней проявиться и жестокость к нему, если она в самом деле... с Карналем.

- До свидания, - сказала Анастасия, но сказала это как-то словно бы неуверенно, подала Кучмиенко узкую, сухую руку.

Он схватил эту руку, не отпускал, лихорадочно рыская по закуткам своего мозга, выискивая способ задержать Анастасию, задержаться возле нее.

Ясное дело, для него уже достаточно было и этого, чтобы утешиться. Он стоит возле ее дома, держит ее руку. Карналь этого не имел, не мог иметь. Ну, разговоры, ну, общая поездка, ну, сидение в вагоне, ну, какие-то там неуловимые токи симпатии, может, даже намеки на нечто большее. Но ведь не то, что у него, не то, не то!

- На каком вы этаже? - спросил он, не выпуская ее руки.

- На восьмом. Предпоследний этаж, по мировым стандартам считается самым удобным. У меня вид из окон...

Не сказала "у нас", сказала "у меня", следовательно, хотела подчеркнуть, что живет одна. Но Кучмиенко не хотел вспугнуть пташку.

- Странно, - хихикая, сказал он, - весь вечер пили вино, даже водку, а хоть бы в одном глазу! Сплошная трезвость!

- Я тоже трезвая, будто пила воду, - Анастасия попыталась высвободить руку, но сделала это без надлежащей решительности.

- Вы напомнили о воде, а мне, поверьте, так хочется пить, что просто погибаю. Запеклись губы, нёбо покрылось коркой и потрескалось, как дно в высохшей луже.

Он не жалел себя, унижался изо всех сил.