К нам в село приехала бригада 9 человек переносить кладбище в степь, где будет новое село на горе Кучерявого. Бригада уже работает два месяца, выкапывает мертвых, у которых погнили гробы, вынимают кости и складывают в большой ящик всю неделю, а в субботу машиной отвозят на гору Кучерявого, там выкапывают братскую могилу и хоронят. Это тех, у кого нет родственников, кто умер, может, и тысячу лет назад. А у кого есть родичи, те перехоронят сами, бригада только выкапывает. Нам с Одаркой Харитоновной тоже пришлось понервничать дней с десять, пока перенесли своих. Сделали хорошие могилки, кто крест поставил, кто обелиск, оградки в Днепропетровске заказывали, покрасили все. Когда кончат приводить в порядок, то бабы берут харчи, выпивку, садятся на могилках с бригадой рабочих и все вместе поминают. В тот час, когда мы своих переносили, приехал Грицько Логвинович и перенес деда Логвина и бабу из сада тоже в степь, и там сфотографировались мы все. Так что наши нервы уже кончились. Теперь начинаются новые заботы, только бы жить.

Пока до свидания. Остаемся ваши родные, обнимаем.

Андрий Карналь, Одарка Харитоновна".

Кладбище в селе никогда не воспринималось как нечто мрачное, оно входило в обычные явления жизни так же, как бахчи вокруг него, как высокие бересты на Савкином бугре; там играли дети, туда ходили ночью влюбленные, между могилами паслись коровы, на высоких крестах раскачивались озорные мальчишки. Кресты там стояли по большей части деревянные, иссеченные дождями и снегами, посеревшие от ненастья, иногда попадался железный, побитый ржавчиной, было несколько каменных крестов и даже памятников, неизвестно кому, кем и когда поставленных, особенно поражали Петька камни черные, отшлифованные так, будто над ними трудились тысячи лет, даже не верилось, что на свете могут быть такие безнадежно черные камни, потому что в Тахтайке камень был розовый, возле Заборы - серый или тоже розовый, хотя сверху камни имели окраску землисто-грязную. Но что значит камень и смерть с ее непостижимостью, когда вокруг царит пронизанный солнцем размах, безграничные просторы рождают в душе дерзкое желание летать, а на земле - алая сочная чернота переспевших вишен в больших глиняных мисках, высокие длинношеие глечики с молоком в погребах, горячий дух от вынутых из печей паляниц, кольца колбас, тугие, как свясла, дыни, огромные, как корыта, на холодном земляном полу в притемненных летних сенях, пирожки с калиной поздней осенью, неистовая круговерть на замерзшем Поповом пруду возле школы - жизнь!

Нужно отойти от этой жизни на расстояние лет, чтобы тогда неожиданно открылось тебе: люди там, в глубине степей, уже только появляясь на свет, начинают избегать смерти, но в то же время поскорей влюбляются, хотя это звучит как-то словно бы легкомысленно. Разве же он сам еще от начала своей личной эры не пережил и не испытал и величайших угроз, и величайших увлечений?

В Озерах невозможно было не влюбляться, и это охотно делали все уже сызмалу, сколько себя помнили. Девушки и молодицы в селе были такие неодинаковые на разных концах Озер, будто принадлежали к разным расам. Никто не умел так рассыпать смуглый смех, как гармашивские девчата, нигде не было таких пышнобедрых молодиц, как на Колопах, никто не мог сравниться в тонкости и гибкости стана с булыновскими девчатами. Были такие, что властвовали над всем селом, поднимались до недостижимого уровня красоты и привлекательности, тогда забывали, откуда эта девушка, потому что она не принадлежала какому-то одному порядку. Чуждая каким-либо ограничениям, она была как бы символом объединения, сосредоточивала на себе все взгляды, все увлечения и мечты. Одной из таких девчат была Оксана Ермолаева, в которую Петько влюбился чуть ли не пятилетним, собственно, влюбился потому, что это же самое сделали все хлопцы, его окружавшие. Оксана была их добровольным культом, их первой верой и религией, они были очарованы ее ленивой, белокурой красотой, были в восторге от Оксаниного равнодушия не только к сельским хлопцам, но даже к студентам в белых брюках и начищенных зубным порошком парусиновых туфлях.