Горы в впрямь успокаивали Карналя, он даже сам удивлялся, ибо никогда не верил в исцеляющие свойства природы, о которых так много сказано и написано человечеством. "А там, вверху, зажглися гор вершины, зарделись, час высокий торжествуя. Вы прежде всех узрели, исполины, тот свет, который нам теперь сияет". Небесный свод безмятежно струился над ним, словно необозримая арка одиночества, возвышалась над ним Святая гора, что господствовала над всем окружающим пространством, кругло входила в самое небо своими зелеными склонами, седловатой вершиной, на которой почти всегда отдыхали облака - то розовые в солнечный денек, то взлохмаченные перед ненастьем, то тяжело-черные от дождевых вод. Гору кто-то назвал Святой, наверное, чтобы подчеркнуть ее отрешенность от дел земных, углубленность в небесное, в высокое, несуетное. Но жизнь жестоко врывалась в небесный покой гор, один из ее склонов высоко, под самые облака, был безжалостно оголен, стесан, и сизо светился камень в рваных развалинах. Издали казалось, что это и не мертвая порода вовсе, а будто бы худые, замерзшие тела замученных тут, бог весть когда, людей, которые вросли навеки в плоть горы, словно напоминание о страданиях и муках. Кажется, на этом склоне еще во времена Древнего Рима рабы ломали сизый камень для дворцов Нерона, а в эту войну фашисты, точно вспомнив о жестоком опыте своих далеких предшественников, пригнали сюда наших пленных и тоже, как древних рабов, заставляли, издеваясь и убивая, ломать сизый, невиданный камень для сооружения какого-то страшилища, обещанного бесноватому фюреру его приближенным архитектором и министром Шпеером. Неизвестно, вывезли ли захватчики оттуда хоть баржу этого сизого камня, поскольку души у пленных оказались тверже камня, они не покорились, сочли за лучшее умереть и в самом деле умерли где-то в этих мрачных каменоломнях, и никто не знает, где они похоронены. Когда теперь по ночам светятся у подножия этой горы одиночные электрические фонари, с берега кажется, будто это светятся души всех невинно убиенных, которые даже в безымянности своей домогаются права перейти в бессмертье.

В предгорьях тоже легко прослеживать следы древней жизни, уничтоженной, занесенной илом времени. Жили тут еще древние греки, разводили на солнечных склонах виноград, до греков были племена, от которых не осталось ни имени, ни следа. Затем появились в этой цветущей стране дикие орды кочевников, потом расцветало ханство Восточного Крыма. Чьи еще усилия погребены здесь под каменными осыпями? Еще и доныне угадывались то там, то тут каменные террасы, бассейны для сохранения воды, просуществовавшие неповрежденными в течение тысячелетий, сады, уже давно сожженные солнцем и вдавленные в землю неистовыми бурями, превратились в цепкие, косо растущие деревья, на колючих скрюченных ветвях которых распинались теперь бессильные ветры и даже само небо.

Зато внизу, возле самого моря, жизнь кипела неустанно днем и ночью, билась дикими ритмами ночных танцев, шумела в приглушенном шуршании тысяч подошв по асфальту набережной, наяривала красками мелодий в транзисторах и портативных магнитофонах, выплескивалась из громкоговорителей на причалах, возле экскурсионных баз, ресторанов и киосков, где бойкие парни торговали найденными на берегу и кое-как отшлифованными разноцветными камешками из местных бухт: сердоликами, агатами, халцедонами, малахитом, яшмой.