|
Император вернулся... Что ему остается делать, правда? - Значит, вы знаете, как идут дела?.. Что говорят? Девушка с удивлением взглянула на него. Она была попрежнему свежа и весела, пышноволосая, светлоглазая, как ребенок, и суетилась среди этих ужасов, не совсем понимая их. - Нет, я ничего не знаю... В двенадцатом часу дня я поднялась наверх и отнесла письмо маршалу Мак-Магону. У него был император... Они заперлись и беседовали около часа; маршал лежал в постели, император сидел рядом на стуле... Это я знаю, потому что видела их, когда открыли дверь. - А о чем они говорили? Она опять взглянула на него и не могла удержаться от смеха. - Да я не знаю. Откуда мне знать? Никто в целом мире не знает, о чем они говорили. Это была правда. Делагерш махнул рукой, словно извиняясь за свой глупый вопрос. Но его мучила мысль о беседе императора с маршалом. Как это интересно! Что же они в конце концов решили? - Теперь император вернулся в свой кабинет. Он совещается с двумя генералами, которые прибыли с поля сражения... Посмотрев на подъезд, она вскрикнула: - Смотрите! Вот идет генерал!.. А вот и другой! Делагерш быстро вышел; он узнал генералов Дуэ и Дюкро; их ждали кони. Оба генерала вскочили в седла и поскакали. После поражения на плоскогорье Илли они примчались, каждый со своего участка, чтобы уведомить императора, что битва проиграна. Они подробно и точно изложили положение дел: армия и Седан окружены, предстоит страшный разгром. Несколько минут император ходил взад и вперед по кабинету, пошатываясь, как больной. При нем остался только адъютант, молча стоявший у двери. А император все ходил от камина до окна; его изможденное лицо подергивалось от нервного тика. Казалось, он еще больше сгорбился, словно под обломками рухнувшего мира; а мертвенный взор, полузакрытый тяжелыми веками, выражал покорность фаталиста, который проиграл року последнюю партию. И каждый раз, проходя мимо приоткрытого окна, он вздрагивал и останавливался. Во время одной из кратких остановок он поднял дрожащую руку и прошептал: - Ох, эти пушки! Эти пушки! Они гремят с самого утра! И правда, гул батарей на холмах Марфэ и Френуа доносился с необычайной силой. От их громовых раскатов дрожали стекла и даже стены; это был упорный, беспрерывный, раздражающий грохот. Должно быть, император думал, что теперь борьба безнадежна, всякое сопротивление становится преступным... К чему проливать еще кровь? К чему раздробленные руки и ноги, оторванные головы, еще и еще трупы, кроме трупов, разбросанных в полях? Ведь Франция побеждена! Ведь все кончено! Зачем же убивать еще? И без того уже столько ужасов и мук взывает к небу! Подойдя опять к окну, император снова задрожал и поднял руки. - Ох, эти пушки! Эти пушки! Все стреляют и стреляют! Быть может, ему являлась страшная мысль об ответственности, его преследовало видение - окровавленные трупы людей, которые по его вине пали там тысячами; а может быть, разжалобилось сердце мечтателя, одержимого гуманными бреднями. |
