- Ты не хочешь быть красивой вещью на полке – говорит Сирень, погружая маленькое платье для девочки в бочку с водой. Мадам, должно быть, переживает оранжевую фазу. Она любит подбирать цвета детям, которые исполняют поручения. – Я все понимаю. Мой муж тоже не был тираном. Не плохо выглядел, словно из первого поколения.

Сирень была замужем. Это не удивляет меня, так как я подозревала это. Я знала, что она была подобрана с улицы, как и Клэр и Сайлас я полагаю, и была продана в проституцию. Но это имело бы смысл, если бы она была продана в невесты. Она произведение искусства: ее зубы прямые, глаза знойные, она умная. Она товар в море умирающих девушек.

- Я застряла здесь на многие годы – говорит она – Я не думаю, что у меня был бы шанс сбежать отсюда. Я бы здесь не оказалась, если бы не Мэдди. Что-то было не так, даже когда она была еще в утробе матери. Мой муж хотел избавиться от нее, как только мы узнали: он хотел сделать это сразу, чтобы не терять время. Так что, я сбежала. Думаю, это стоило того.

- Ты знала, что я заберу ее обратно в Нью-Йорк – говорю я – Не так ли?

- Я надеялась.

Надежда, рискованная вещь. Ее надо было уничтожить, но мы даем ей жизнь. Девушки, которые умирают, оказывается, еще дышат. Девушки, которые находятся дома. Бездомные девушки. Мы боимся, что многое мы можем не увидеть, и поэтому держимся за нее обеими руками, потому что это одна из немногих вещей, которая не может быть украдена у нас.

- Она нашла там друга – говорю я – Я думаю, что она счастлива.

Сирень отжимает платье, оранжевый краситель утекает как кровь сквозь пальцы.

- Я рада – говорит она.

Я хочу предложить Сирень уехать отсюда, пока Мадам в хорошем расположении духа, я думаю, что так будет лучше. Сирень не показывает никаких признаков того, что она хочет уехать. Она продолжает окрашивать ткани, исполняет последний каприз Мадам. Она не смотрит мне в глаза, и мне кажется, что кожа у нее будет желтой после всей этой краски. Я подозреваю, что ее дни подходят к концу. Так что, все, что я говорю:

- Я провела какое-то время с твоей семьей. Они хотели бы, чтобы ты знала, что ты по-прежнему очень любима, Грейс.

При упоминании ее настоящего имени, она застывает. Только на мгновение, хотя и тогда она продолжает окрашивать ткани.

- Спасибо что Мэдди дома – говорит она – Я надеюсь, что ты найдешь то, что ищешь. Береги себя, Рейн.

Ее глаза затуманились. Я думаю, что она больше не хочет меня видеть.

- Береги себя – это все, что я говорю.

***

Сесилия и Мадам стоят у ворот, держат друг друга за руки и негромко разговаривают. Линден стоит поодаль, смотря на колесо обозрения.

- Довольно эффектно, не правда ли? – говорит он – Ты смотришь на него и почти можешь услышать смех из другого времени.

- Мне тоже так кажется – говорю я.

Когда Сесилия видит Линдена и меня, она отрывается от Мадам и бежит к нам. Синий цвет был удален с ее век, теперь они серые.

- О чем они говорили друг другу? – спрашиваю я.

- Они стали друзьями – говорит Линден. Обычно он оберегает Сесилию, но сейчас он говорит об этом мягко. Кажется, он пришел в себя. Его сердце разбито и только Роуз бы знала, как починить его.

Когда мы идем к лимузину, Сесилия показывает мне шелковый кошелек, цвета фуксии, который Мадам подарила ей, он напичкан косметикой. Я не знаю, что делать с ее духами, может быть это связано с предвкушением встречи с Боуэном. Он, это все о чем она может говорить сейчас. Она лежит против Линдена, размахивая сумочкой у себя над головой, вспоминая о сыне. О его кудрях. О его смехе. О цвете его глаз, которые меняются каждый день. Она задается вопросом, начал ли он ползать, пока она была в отъезде.