Он тянется, чтобы коснутся моего плеча, но потом передумывает и у меня такое чувство, что он слишком спешит уйти от меня. Но потом он смотрит на меня, улыбается устало и встает.

- Поешь и помойся, если хочешь. Я думаю, моему дяде нужна твоя помощь в сарае. Я предложил свою помощь, но он сказал, что мое дело проектировать, а не чинить. Мне кажется, что он до сих пор не простил мне, домашнее радио, которое я сломал, когда был ребенком.

- Линден?

Он поворачивается ко мне лицом стоя в дверях.

- Я не делала. Я понимаю, что ты не можешь об этом спросить прямо, но Габриэль и я – мы этого не делали.

Выражение его лица не меняется, но на щеках проступил румянец.

Как только он уходит, я заставляю себя съесть все, что лежит в миске. У меня нет никакого желания, но моему телу это нужно. Я чувствую, как пустота в животе съедает мои кости. После того как я поела, я моюсь под ржавым краном. Мне хочется все бросить, забраться под одеяло и проспать ближайшие три года. Но если Линден и Сесилия нашли в себе силы идти дальше, после всего что они перенесли, то и я смогу.

***

После недели дождей дни стали в два раза ярче. Травинки поднимаются после тяжести дождевых капель. Солнечный свет пробивается сквозь зазоры в сарае, плавая с кусочками пыли. Все пахнет цветами и землей. Прислуга Сесилии прибыла на днях. Вряд ли Линден сказал своему отцу, я не знаю, что заставило его отказаться от контроля над ней и позволить остаться с нами, но она казалась нормальной и была молчалива, когда вышла из лимузина. Иногда Сесилия гуляет босиком. Из всех из нас она больше всего любила сарафаны и юбки, чтобы произвести впечатление на нашего мужа, но теперь она носит джинсы, подвернутые до колена. Боуэна она кладет на живот и пытается уговорить его ползать на животе, хотя он только и делает, что приподнимается и смотрит в небо, и Сесилия думает, что он покланяется своему тайному богу.

- Так много разных оттенков глаз – говорит она мне однажды, когда я прихожу и сажусь рядом с ней на землю – Иногда я задаюсь вопросом, как так получается?

Она хватает горсть травы, бросает и смотрит на сына, который больше не опирается на руки и пытается ползти вперед.

- Вот твои родители, например? – спрашивает она.

Я подпираю колен к груди.

- Я немного похожа на маму – говорю я – У нее были голубые глаза.

- Интересно как далеко, в конечном счете, идут гены – говорит она – У твоей мамы были голубые глаза, и у её мамы тоже, и у мамы твоей мамы. Это может быть один из тех генов, который произошел тысячу лет назад, чтобы потом оказаться у тебя. Ты можешь быть последней у кого этот ген, такой точный оттенок синего.

Я не говорю ей, что мой брат тоже имеет точно такой же оттенок синего, и что он будет жить дольше меня. Хотя если так и будут обстоять дела, я не удивлюсь если он хотя бы доживет до того как я до него доберусь.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я ее – Тебе не холодно? Я могу дать тебе свитер.

- Нет – говорит она – Прямо сейчас я чувствую себя замечательно.

Прошла уже почти неделя как ее выписали из больницы и она более самодостаточна, чем когда либо. Она настояла на том, чтобы кушать вместе снами за столом, вежливо отклонив предложение Линдена приносить еду ей в постель. Она даже прибралась в доме, хотя никто ее не просил, и я никогда не знала, что она умеет это делать. Я застала ее за тем, как она полирует стеклянные баночки, вычищает песок со столешницы, моет пол ногами, водя влажной тряпкой по линолеуму. Она обернула антенну фольгой вокруг до тех пор, пока колючий шум не сменился музыкой. Она выучила песни и поет в полголоса, пока движется по комнате. Иногда мне кажется, что я слышу ее пение во сне.

- Тебе нужно торопиться – говорит она мне теперь - Ты не становишься моложе.