- Можно я поведу? – спрашивает Сесилия. Она сидит на переднем сидении автомобиля, трогая кончиками пальцев ручки и кнопки.

- Нет – отвечает Линден со своего места, сидя рядом со мной на заднем сидении – Это не безопасно.

- Я тебя не спрашивала – отвечает она, подняв свой нос.

- Он прав, деточка – говорит Рид, меняя скорость на коробке передач – Это плохая идея. Лучше покрути радио, может, удастся что-нибудь найти.

Это ненадолго ее усмиряет. Но пока мы в пути ни одна из станций так и не найдена. Иногда, пробиваются какие-то голоса через помехи, и мою грудь охватывает ужасом и надеждой, но ничего не происходит. Нет больше ни слова о моем брате. И вообще никаких признаков жизни. Элли, маленькая и тихая, держит Боуэна, сидя рядом со мной. Она была веселой и внимательной, когда Боуэн родился, но сейчас она мрачна. Исчезло сияние света из ее прекрасных, медово-каштановых волос, чтобы хоть как-то разбавить эту серость, которая ее поглотила. Я не удивлюсь если Вон что-то с ней сделал. Интересно, она знает, что он сделал с Дейдрой, и что все это было на самом деле? А затем следует еще один вопрос, темный и болезненный, когда я смотрю на Элли и вижу молодую девушку в рассвете лет, которая должна мечтать и жить. Мы не выживем, чтобы мы не делали.

Мы очень долго едим по полуразрушенным проселочным дорогам. Рид игнорирует знаки «СТОП», и заброшенный светофор пялится на нас, будто пустыми глазницами. Пошли сорняковые поля. Виднеется небольшой городок из домов, сделанных как попало, из досок и обломков металла. Линден смотрит на них через мое плечо. Он вырос в очень маленьком богатом городе, и я сомневаюсь, что он может представить людей живущих вот так. Интересно, какой мир отец нарисовал в его голове. Наверняка, то были особняки и голограммы, а потом просто белые ничего не значащие обрезки. Не важно. Ничего нет. Все же он не кажется удивленным. Просто печально, что все притупляется из-за того что случилось с Сесилией, насколько он стал равнодушным. Мне кажется, он начинает понимать, а понимание – это ужасная вещь. Линден сжимает руку в кулак. Мне хочется сделать мир другим, так чтобы все было хорошо. Я хочу быть лекарством, которого не существует. Но я ничто. Я даже не могу набраться смелости, сказать что-нибудь обнадеживающее.

Мы подъехали к строению, которое похоже на дом Рида, такой же изолированный. Кудахчут куры на извилистых дорожках, огороженных колючей проволокой. Они хлопают крыльями и издают булькающий звук, похожий на звук, когда Рид пытается завести автомобиль и когда его выключает. Висит рекламная вывеска свежих яиц за двадцать долларов за дюжину и чашка взбитого масла по той же цене. Ценообразование – это возмутительно, но не редкость. Мой брат и я заплатили бы не намного меньше поставщикам из Манхэттена, если бы умели торговаться и что-то понимали в предпринимательстве. Сесилия первая выходит из машины. Линден видит вину в моих глазах, когда я наблюдаю за ней.

- Все нормально – говорит он мягко – Она научится, в конце концов.

Когда? Через три года, когда будет смотреть, как умирает ее муж? Или, когда будет умирать сама?

Мы пробираемся сквозь высокие травы, и я смотрю на Элли, которая идет на два шага впереди меня, тяжело наступая на камни, которые наполовину скрыты под сорняками. У дома, несмотря на его небрежность, есть небольшие признаки ухода. Красные ставни и белые оконные рамы, полны цветущих глициний. Сесилия прижимает руку к сердцу и говорит:

- Ой, Линден посмотри. Это тот же дом, который ты рисовал для меня.

Линден рисует дом для нее. Я игнорирую новую волну бессмысленной ревности и иду вперед.

- Смотри куда наступаешь – предупреждает Рид, когда мы поднимаемся на крыльцо – Доски, кажется, сгнили.

Элли бережно прижимает голову Боуэна к груди, но он плачет и сопротивляется. Он хочет посмотреть через ее плечо на утренний свет в высокой траве.