– Значит, вы уверены, что ни убийц, ни тем более организатора похищения иконы милиция и даже спецслужбы не найдут? – с горечью произнес я, чувствуя, как под ребрами вновь образуется вакуум, а перед глазами начинают плавать темные пятна.

 – Простите, отец Павел… Но я думаю, вряд ли. Скорее всего, в конце концов найдут формальных козлов отпущения, шестерок, которые окажут вооруженное сопротивление при аресте и будут застрелены группой захвата… Поймите одну простую истину. Жилы рвем и носом роем землю только мы, рядовые служаки, а наши отцы-командиры в большинстве своем заинтересованы не в поимке реальных преступников, а в «рубке палок» и сохранении под своей задницей теплого кресла! Иными словами, следствие по громким делам всегда идет по пути наименьшего сопротивления. Главное – не найти и покарать реальных мокрушников, а отчитаться перед вышестоящим начальством в раскрытии особо тяжкого преступления и наглядно показать толпе, что милиция и ФСБ не зря едят свой хлеб! Впрочем, даже эта показуха удается далеко не всегда. Так и живем, батюшка… Бывает, конечно, и слепое везение, на нашем жаргоне – «пруха», но на моей памяти громких дел, раскрытых исключительно благодаря стечению обстоятельств, – считаные единицы… Единственное, отец Павел, что я могу как майор ГУВД гарантировать вам на сто процентов, так это то, что наши парни действительно сделают все возможное, чтобы найти этих тварей. А если сподобит Бог отыскать – чтобы они, скоты, еще на этом свете пожалели о том, что родились!..

 Я до боли в скулах стиснул зубы и на пару секунд закрыл глаза. Только что Томанцев буквально слово в слово повторил фразу, сказанную мной на бензозаправке в Вологде Андрею Каретникову. А еще я сказал парню, что готов поменять свою жизнь на неотвратимость человеческого, земного возмездия…

 Имеет ли право священник на такие жестокие пожелания? Положа руку на сердце могу признаться, что в ту секунду я не хотел и не мог об этом думать. Так же как во время схватки с похитившей Лизочку Нагайцеву бесовской кодлой Каллистрата, я уже не сдерживал свои эмоции и, мысленно продолжая взывать к правосудию небесному, всем своим существом жаждал мести земной! Я смотрел на себя словно со стороны и с холодным безразличием осознавал: за годы пребывания на Каменном и вынужденного ежедневного общения с самыми гнусными представителями рода человеческого во мне, как духовном пастыре, хотел я того или нет, что-то неотвратимо изменилось. Я во многом утратил ту всепрощающую беспристрастность к пожизненно заключенным, которая изначально должна быть присуща взвалившему на себя столь тяжкий крест, живущему лишь служением Господу священнику.

 Сидя рядом с майором Томанцевым, крепким, волевым и – главное – не стесненным в своем праведном гневе никакими условностями, кроме Уголовного кодекса, мужиком, я вдруг со всей очевидностью понял: в то и дело вспыхивавшей в моей душе на протяжении последних четырех лет незримой борьбе между оставшимся в далеком прошлом боевым офицером Авериным и сменившим его, казалось – навсегда, духовным пастырем отцом Павлом все-таки произошел перелом… Гибель пожилого протоиерея от рук подонков, осквернивших храм только из желания скрыть следы похищения иконы, стала той последней каплей, которая переполнила чашу.