Народу стало больше, подходили все новые люди, чтобы посмотреть на пароход. Крушение было главным событием дня. Ни одного знакомого лица. Все — отдыхающие из Керрита. Огромное зеркало моря было совершенно спокойно. Чайки больше не кружились над головой, они уселись на воду недалеко от судна. Появилось еще несколько прогулочных лодок. Для керритских лодочников это будет памятный день. Водолаз поднялся из воды и снова нырнул. Один из буксиров куда-то ушел, но второй был еще здесь. Опять показался водолаз, поднялся на серый катер, где был портовый инспектор, и катер двинулся в Керрит, забрав с собой еще несколько человек. Команда корабля стояла у поручней, кидая куски чайкам, а прогулочные лодки с отдыхающими медленно кружили вокруг. Ничего не происходило, абсолютно ничего. Был полный отлив. Судно стояло, сильно накренившись кормой. Гребной винт целиком в воздухе. На западе стали собираться грядами небольшие белые облачка, солнце потускнело. По-прежнему было очень жарко. Женщина в розовом полосатом платье и мальчик направились к тропинке, ведущей в Керрит, мужчина в шортах за ними, неся в руке корзинку для провизии.

Я взглянула на запястье. Четвертый час. Я встала и пошла вниз, к бухте. Там было тихо и безлюдно, как всегда. Вода в маленькой гавани поблескивала, как стекло. Галька казалась темной, серой. Она странно хрустела под ногами. Гряды белых облаков закрыли почти все небо, солнце скрылось. Подойдя к дальнему краю бухты, я заметила Бена; он сидел на корточках возле лужицы между скалами, сдирая с камней улиток. Моя тень упала на воду, он поднял глаза и увидел меня.

— Здрасьте, — сказал он, и по лицу расплылась улыбка.

— Добрый день, — сказала я.

Он неуклюже поднялся на ноги и развернул грязный платок, куда он собирал улиток.

— Дать? — спросил он.

Мне не хотелось его обижать.

— Спасибо, — сказала я.

Он пересыпал мне в руку около десятка улиток, и я положила их в карман юбки.

— Они вкусные, когда с хлебом и маслом, — сказал Бен. — Надо только раньше их сварить.

— Да, конечно, — сказала я.

Он стоял, все еще улыбаясь мне.

— Видели барку? — спросил он.

— Да, она села на мель.

— Что?

— Наскочила на мель, — повторила я, — у нее, видно, дыра в днище.

Его лицо стало тупым, бессмысленным.

— Ага, — сказал он. — Она там внизу. Ей оттуда не выйти.

— Может быть, буксиры вытащат ее, когда наступит прилив.

Бен не ответил. Глядел, не спуская глаз, на полузатонувший пароход. Мне был виден отсюда один борт, красная подводная его часть четко контрастировала с черной надводной, единственная труба лихо наклонилась в сторону берега. Матросы все еще стояли у поручней, кормили чаек, смотрели на воду. Гребные лодки уходили в Керрит.

— Она из Голландии, да? — спросил Бен.

— Не знаю, — сказала я. — Из Голландии или из Германии.

— Она развалится здесь, где стоит, да?

— Боюсь, что да.

Он снова ухмыльнулся и вытер нос тыльной стороной руки.

— Она станет разваливаться кусок за куском, — сказал он, — она не пойдет ко дну, как камень, как та другая. — Он глупо засмеялся, дергая себя за нос.

Я ничего не ответила.

— Рыбы уже съели ее, правда? — сказал он.

— Кого? — спросила я.