Давным-давно все это было для меня новым, и мое сердце бешено колотилось, когда я шел из раздевалки к парадному кругу, или когда легким галопом выезжал на старт. Но после десяти лет такой жизни мое сердце билось чуть быстрее обычного лишь на скачках вроде Больших национальных и прочих в таком роде, да и то если у моей лошади были достаточные шансы. Былое буйное возбуждение сменилось рутиной.

Дурная погода, долгие поездки, разочарование и травмы поначалу воспринимались как часть работы. Спустя десять лет я стал понимать, что это, собственно, и есть работа. Рекорды, победы — это уже награда. Излишества.

Орудием моего ремесла были любовь к скоростям и к лошадям, и способность сочетать эти два чувства. А также крепкие кости, умение пружинить при падении и способность быстро выздоравливать, когда хорошо упасть не удавалось.

Но ни одно из этих качеств, кроме разве что, может быть, любви к лошадям, ни в коем разе не пригодится мне в работе фотографа.

Я раздраженно шел к машине. День кончался. Я не хотел быть фотографом. Я хотел оставаться жокеем. Я хотел оставаться там, где я есть, в знакомом мне мире, а не вступать в необратимое будущее. Я хотел, чтобы все продолжалось как прежде и не менялось.

Сама Клэр была в светлой шерстяной шапочке, светлом шарфе, аляске, желтых атласных лыжных штанах и отороченных овчиной сапожках. “Ну, — подумал я, — она половину лошадей перепугает. Нервную половину”.

Я отвез их в Даунс на взятом у Гарольда ради этого “Лендровере”, и мы посмотрели на домики. Затем я провез их по деревне, показал, в каких домах живут тренеры. Потом я отвез их назад в коттедж, чтобы выпить кофе и обдумать планы.

Издатель сказал, что хочет немного побродить по округе, и вышел. Клэр прикончила вторую чашку дымящегося кофе и спросила, как это мы выносим такой ветер, что прямо-таки режет все пополам.

— Да, тут вроде бы всегда ветрено, — согласился я, подумав.

— Все эти голые холмы...

— Это хорошо для лошадей.

— А я, похоже, даже и не прикасалась никогда к лошади. — У нее был слегка удивленный вид. — Большинство тех, кого я знаю, презирают лошадников.

— Всем нравится чувствовать свое превосходство, — сказал я без обиды. — Особенно когда превосходства-то и нет.

— Ого! — сказала она. — Весьма находчивый ответ.

Я улыбнулся.

— Вы удивились бы, узнав, как некоторые ненавидят лошадей. От издевательств до истерики доходит.

— И вы не обижаетесь?

— Чувства этих людей — их проблема, не моя.

Она посмотрела мне прямо в лицо своими широко открытыми серыми глазами.

— А что же задевает вас? — спросила она.

— Если мне говорят, что я прыгнул за борт, когда я на самом деле потонул вместе с кораблем.

— Ч-что?

— Если говорят, что я упал, когда на самом деле упала лошадь, а я уж вместе с ней.

— А есть разница?

— Очень даже большая.

— Вы мне голову морочите, — сказала она.

— Немного. — Я взял ее пустую чашку и положил в посудомойку. — А что задевает вас?

Она моргнула, но, помолчав, ответила:

— Когда меня держат за дуру.

— Вот, — сказал я, — совершенно правдивый ответ.

Она отвернулась от меня, будто бы в смущении, и сказала, что ей нравится мой коттедж и кухня, и не может ли она занять мою ванну. Вскоре она вышла оттуда уже без шапочки, но с заново подкрашенными губами, и спросила, в нормальном ли состоянии все остальное в доме.

— Хотите посмотреть? — спросил я.

— Очень даже.