Он попытался вспомнить Уильяма Уоллеса, каким он был при их последней встрече четыре года назад, когда они прощались на пристани в Париже. Попытался вспомнить ощущение его крепкого пожатия, замечательную улыбку, осветившую его голубые глаза. Но видел лишь его истерзанное тело, еще живое и, несмотря ни на что, не сломленное.

«Потом тебя положат на стол, и начнется представление».

Он почувствовал острую режущую боль, когда ему отрезали гениталии, лишая мужественности и силы. Почувствовал, как палач грубо копается в его груди и животе. «Боже милостивый, надеюсь, ты пощадил его и дал умереть в тот же момент».

«…палач начнет медленно вынимать из тебя внутренности и сжигать одну за другой перед твоими глазами».

Уилл резко встал. Подошел к окну, положил ладони на камень и, закрыв глаза, подставил лицо дующему в щель холодному ветру. Вот палач наконец завершает казнь. Он засунул ему руку по локоть в грудь и под неистовый рев толпы вырвал бьющееся сердце. Уилл стиснул зубы и сосредоточился на воспоминании, когда Уоллес сел в лодке за весла и она удалилась вниз по голубой Сене. Он поднял руку в последний раз и исчез вдали.

Уилл впился пальцами в камень. Теперь Уоллеса нет, и вместе с ним ушла надежда.

Эдуард победил.

Уилл почувствовал, как в нем вскипает старая ненависть, обузданная на время борьбой за спасение Темпла. Он вскрикнул и перевернул стол с кувшином и свечами. В отчаянии ударил кулаком в стену. В сознании всплыло высокомерное улыбающееся лицо Эдуарда. Он повернулся и, прижавшись спиной к стене, соскользнул на пол. И вот тут перед ним неожиданно возник папа Климент. Главное теперь — убрать Ногаре. Если это удастся, понтифик заставит Эдуарда прекратить войну в Шотландии. Значит, надежда еще жива.

Тюрьма Мерлан, королевство Франция 25 декабря 1305 года от Р.Х.

Скорчившийся в темноте узник прислушивался к слабым звукам, доносящимся из внешнего мира. Звяканье ключей, стук дверей, скрип засовов. Время от времени хриплые вопли заставляли его морщиться. Слушая звуки, он качался туда-сюда, ударяясь спиной о грубый камень. Качался и считал. Раз. Два. Сто. Две тысячи. Это была его мера времени в мире без дней и времен года. В подземелье он забыл о солнце. Здесь существовали лишь разные оттенки тьмы. Все зависело от того, насколько близко стражники подходили к нему со своими факелами. Теперь он начал терять счет уже после первых нескольких сотен. Просто продолжал тупо раскачиваться и грезить наяву.

Лица и пейзажи в этих грезах он видел отчетливо, но они были практически лишены цвета. Деревья все — черные, небо пепельное. Голубой цвет просто невозможно было вообразить. Его волосы, кожа, лохмотья, стены, пол и пища — все было грязно-серым. Все, кроме крестов на белых мантиях стражников. Их кресты цвета крови напоминали о грехе и злодействе. Он не мог смотреть на них — отворачивался, когда стражники стегали его плетками. Он пытался загородиться, и удары приходились по рукам. Стражники научили его, какие слова не следует произносить. Нельзя отстаивать свою невиновность, жаловаться и вообще проявлять недовольство.

Среди мешанины звуков возник новый. Шаги. К камере кто-то приближался. Узник подался вперед, звякнув кандалами. Напрягся, прислушиваясь. Шаги стихли у двери. Он услышал потрескивание факела и заранее сощурился в предчувствии слепящего света. Задребезжал засов, дверь открылась. Он заслонил глаза ладонями и медленно раздвинул пальцы. В проходе стоял молодой стражник с факелом. В свободной руке он держал миску. Присев на корточки, он осторожно поставил ее на пол.

В миске узник сумел разглядеть кусочки мяса, политые густым соусом.

— Что это, Жерар? — хрипло спросил он.

— Вот, принес вам кое-что от ужина, — прошептал юноша. — У стражников не убудет.

— Неужели мясо?

Жерар кивнул.