Эскен улегся у бревна и закрыл глаза. Робер подкинул в костер еще досок, завернулся в мокрую мантию и откинулся на спину. Снаружи бушевала гроза, гремел гром, неровное дыхание узника было едва слышно.

Эскен открыл глаза. В заброшенном амбаре было холодно и тихо. Костер погас. Лежащий напротив него рыцарь спал. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Сквозь щели на крыше виднелось бледно-голубое небо с перламутровым оттенком. Эскен попытался вспомнить, когда в последний раз видел небо, и не смог. Он пошевелился и осознал — его руки привязаны к бревну. Должно быть, рыцарь сделал это, когда он спал. Эскен уже собрался разбудить рыцаря, вспомнив о его беспокойстве, что смотритель Мерлана может послать за ними погоню, но внезапно замер и задумался.

Этот человек носил ту же форму, что и мучители в тюрьме и те, которые бросили его туда. Разве ему можно доверять? Взгляд Эскена остановился на ненавистных красных крестах на мантии Робера. А вдруг рыцарь его обманывает? А что, если еретики решили узнать, много ли Эскен помнит, а потом убить? В камере смерть казалась ему избавлением от мучений, но теперь, увидев небо и ощутив запах свободы, он захотел жить.

Эскен осторожно протянул к костру босую ногу. Пошевелив угли, он захватил пальцами один и подтащил по полу к себе. Рыцарь пошевелился во сне. Эскен на секунду замер, а затем медленно стащил ремень с бревна и, почти касаясь головой пола, положил на тлеющий кусок дерева. Постепенно ремень начал чернеть, а кожа на запястьях покраснела. Превозмогая боль, Эскен закрыл глаза. Наконец, спустя целую вечность, ремень разорвался.

Освободившись от пут, Эскен пополз к выходу и выглянул на затянутое серовато-зеленым туманом поле. Затем осторожно отвязал коня.

33

Сент-Шапель, Париж 21 февраля 1307 года от Р.Х.

— Мои молитвы не доходят до Бога. — Стоя на коленях на каменном полу, Филипп пошевелился. — Не доходят.

— Каждый человек на земле имеет надежду на прощение, если он искренне раскаивается в своих грехах. Не важно, насколько они у него велики и тяжки.

Филипп поднял глаза на возвышающегося над ним человека. В черной до пола сутане Гийом Парижский казался еще выше ростом. Его худое бледное лицо обрамляла седая борода. На макушке виднелась обязательная тонзура. От исповедника исходил запах ладана, как будто насыщенный святым духом, призванным судить и наказывать. Король перевел взгляд на парящих над величественным алтарем херувимов. В их маленьких золотистых глазах ему тоже чудилось порицание.

— Вы каетесь, сир?

— Вам известно, что это так, — ответил Филипп.

— Важно известить об этом Господа.

— Я стараюсь, — прошептал Филипп, закрывая глаза, желая отгородиться от неумолимого взгляда исповедника. — Каждый день молюсь и каюсь. Но Господь по-прежнему меня не слышит. И не отвечает.

— Значит, ваши молитвы недостаточно искренние. А покаяние неполное.

Филипп резко раскрыл глаза.

— Неполное? — Он поднялся. — Да ради его любви я чуть ли не разрываю себя на части. Чего еще он от меня хочет? — Король задрал мантию и приподнял ремни власяницы. — Я ношу ее постоянно. Иногда даже сплю в ней. — Его голос эхом отдавался в тихой часовне, окутанной тенями. Лишь желтоватое пятно света освещало его распахнутую грудь. — Или тебе не угодно это? — вскрикнул он, вскидывая руки перед алтарем. Херувимы бесстрастно смотрели на его покрытое шрамами тело.

— Вы действительно носите власяницу постоянно, сир? — сердито спросил Гийом. — И даже когда спите с недостойной женщиной?

Филипп бросил на него пристальный взгляд. Доминиканец подошел и присел рядом на корточки, вглядевшись в короля серыми безжалостными глазами.