— Вы можете скрыть свои грехи от меня и даже от Господа. Но не от своей челяди. Слухами земля полнится. Мне известно — вы спите со служанкой. — Многозначительно помолчав, Гийом рывком встал. — Как я могу отпустить вам грехи, если вы не исповедались? Как может Господь вас простить, если вы не до конца покаялись?

— Я горюю по жене. Горюю настолько, что не могу даже видеть рядом своих детей, ведь они напоминают о ней. Эта служанка… — Филипп оцепенело покачал головой. — …для меня утешение.

— Жанна встретилась с Богом, сир. Ее душа упокоилась с миром. И вам следует вести жизнь праведника, прежде чем вы сможете соединиться с ней. Надо ежедневно поддерживать в себе христианскую веру. Подавать пример подданным.

— Подданным? Да они меня ненавидят, что бы я для них ни делал. А свечи в церквях зажигают только для Людовика. Урожай не удался — виноват я. Желая укрепить государство, повышаю налоги — тут же начинают бунтовать. — Филипп махнул рукой. — Да вам это хорошо известно. Но если Бог не слышит меня, может быть, до него дойдут молитвы моих подданных? Я хочу их любви, Гийом.

— Для спасения души, сир, вам на подданных полагаться негоже. Покоритесь полностью Божьей воле, отдайте всего себя ему, покайтесь искренне — и заслужите прощение. Он вас услышит. Без сомнения!

— Значит, еще есть надежда? — пробормотал Филипп. — Надежда на прощение, на Божью любовь — не важно, каковы были мои деяния?

— Несомненно. — Из голоса Гийома исчезли стальные нотки, но его взгляд оставался непреклонным. — Мы переживаем тревожные времена, сир. И теперь вы должны служить примером для подданных больше, чем когда-либо. Вы знаете мои мысли относительно вашего первого министра Ногаре, но не в моей власти решать его судьбу. Придет время, и он предстанет перед высшим судом. А я искренне вас убеждаю наладить близкие отношения с папой Климентом. Теперь, когда между Францией и папским престолом установился мир, это более чем возможно. — Доминиканец двинулся к алтарю. — Вашим подданным нужно показать пример добродетели, ибо в королевстве буйно расцвели грубость и непочтительность. Мой орден, к счастью, остановил пагубное влияние катаров — презренных богохульников всех предали священному огню, — но падение Акры показало, насколько неустойчива у многих была вера, как легко они приняли религию сарацин. Нам всем надо пристально следить, чтобы подобная чудовищная ересь не начала снова распространяться.

— Я этого не допущу, — решительно произнес Филипп, снова опускаясь на колени. — Катаров почти всех истребили во время Крестового похода Церкви. Осталась горстка. Они все затаились и никого не заразят своей ересью. — Он твердо посмотрел на доминиканца. — Первый министр Ногаре может подтвердить.

— Все так, — со вздохом произнес Гийом, — но мне как инквизитору то и дело приходится встречаться с новыми разновидностями ереси. — Он нагнулся к Филиппу. — Вот на прошлой неделе меня сильно озаботил рассказ одного несчастного, которого мы приютили в своем монастыре. Он говорит, будто весь орден рыцарей-тамплиеров пронизан ересью.

— Что? — Филипп вскинул голову.

— Этот человек приковылял к нашим воротам десять дней назад. Умолял дать приют. Сильно истощенный, он находился на грани безумия. Придя в себя, путник открылся одному из наших братьев, а тот, встревожившись, пришел ко мне. Я разговаривал с тем человеком несколько раз. Он рассказал о своем племяннике, которого при посвящении в рыцари заставляли выполнять гнусный богохульный обряд.