|
Я увидел, как Церковь ловко управляет доверчивой паствой и какую выгоду извлекают для себя ее иерархи. Мои глаза открылись, и я понял — мирянин может делать то же самое, используя законы. И государство может стать выше Церкви. Я продолжал неистово читать и накапливать знания. А потом совершил ошибку — попытался отвратить отца от бессмысленных ритуалов, хотел ему помочь, убедить. Но все закончилось руганью, и он изгнал меня из дому. Однако на этом мой отец не успокоился. Будучи уважаемым членом общины, он добился, чтобы меня лишили высокой преподавательской должности, какую я занимал в Монпелье, за что получило свое — я донес доминиканцам, что отец продолжает исповедовать веру катаров. — Ногаре замолк на пару секунд с отстраненным выражением лица. — Я хотел убедить его в моей правоте — пусть он увидит торжество закона над Богом. Я думал, мои родители и сестра откажутся от своих верований, покаются и будут молить о прощении. Я жаждал их посрамления и унижения. — Министр снова устремил взгляд на Уилла. — Но они не отказались от веры, несмотря на пытки инквизиторов, и пошли на костер с гордо поднятыми головами. Когда воины зажгли под ними вязанки хвороста, они начали читать те же самые молитвы, как и тогда, в темной маленькой кладовой. Но сейчас их слушала большая толпа.
— Так ты мстишь Церкви? — спросил Уилл. Ногаре резко дернулся. — Нет, мной движет не месть. Я стремлюсь доказать. — Его лицо снова стало спокойным. — Доказать, что лишь человек властен над человеком. Инквизиторы сожгли моих родителей и сестру на костре, и их Бог не вмешался, не облегчил страдания. И где же находился Бог, когда я убивал Бонифация и Бенедикта? — Он рывком выпрямился. — И где Бог сейчас, когда я уничтожаю воинов Христа? — Ногаре распахнул дверь и приказал гвардейцам: — Берите его. Министр зашагал впереди, за ним — стражи с Уиллом. Они вышли на главный двор крепости, где у фургона ждали больше двух десятков конных гвардейцев. Уилл не успел насладиться видом припудренного звездами пурпурного ночного неба. Его быстро впихнули в фургон, где сидели еще пятеро узников. Уилл пытался разглядеть их бледные лица, но повозку затрясло по неровной дороге. Вскоре стало ясно: они направляются куда-то за город. Рыцари молчали, понимая, что это их последний путь. Каждый сидел, склонив голову в задумчивости или молитве. Уилл думал об отце. Что он чувствовал тогда, направляясь к месту казни у крепости Сафед? Уилл не сомневался, что отец был спокоен и шел с высоко поднятой головой. Мамлюкам с их мечами не надо было его принуждать. Фургон тряхнуло. Он свернул в поле, проехал немного и остановился. Королевские гвардейцы приказали рыцарям вылезать, и те неловко спрыгнули в высокую траву один за другим. В отдалении Уилл разглядел стены Парижа. Совсем неподалеку шелестели листвой дубы. Рыцарей окружили пятнадцать всадников с мечами и поднятыми щитами. Уиллу показалось странным, что они повернулись к ним спиной, но вскоре его внимание, и остальных рыцарей тоже, привлекли сооружения неподалеку, чуть справа на небольшом холме. На фоне ночного неба зловеще выделялись три высоких шеста, ощетинившиеся вязанками хвороста и соломы. Один из рыцарей перекрестился и начал молиться. — Ведите узников! — приказал Ногаре. — Быстро. По двое на столб. Некоторые рыцари пробовали упираться, но после года тюрьмы не могли оказать достойного сопротивления. Дюжие гвардейцы легко тащили их на холм к кострищам. — Зачем вся эта суета? — спросил Уилл, оказавшись рядом с Ногаре. — Почему ты не приказал убить нас в камерах? — Ты плохо соображаешь, Кемпбелл, — презрительно бросил Ногаре. — Ведь надо соблюсти закон, иначе папа Климент разгневается. Посему Гийом Парижский, по настоянию Филиппа, объявил пожелавших защищаться рыцарей повторно впавшими в ересь. |
