В полдень над городом прошел ливень, который потом медленно двинулся на запад, оставляя за собой легкий туман. А к вечеру весь Париж был залит лучами янтарного солнца, застрявшего между громадой черной тучи и горизонтом. В королевском саду весело блестели лужайки.

Входившие в небольшую садовую калитку один за другим люди отбрасывали длинные тени. На Нотр-Даме зазвонил к вечерне колокол, вскоре к нему присоединились другие. Но на улицах стояла зловещая тишина. Жители Парижа не собирались на молитву. Они выстроились вдоль берегов Сены, устремив взгляды на голый остров посередине широкой реки, где царило возведенное кострище. Толпы начали собираться сразу, как только распространилась весть о приговоре папы. Теперь, когда тамплиеры вышли на деревянный пешеходный мост, горожане притихли.

Сопровождаемые королевскими гвардейцами, Жак де Моле и Жоффруа де Шарне медленно ковыляли к видневшемуся на острове Жюиф кострищу. Из одежды на них оставили лишь набедренные повязки, и каждый мог созерцать на телах старейшин тамплиеров результаты семи лет пыток и издевательств. Их грубо остригли и выбрили. За приговоренными следовал главный инквизитор Гийом Парижский, три кардинала и два палача в черных капюшонах. У моста к процессии присоединился король. Папы среди них видно не было.

Ступая на мост, Жак поскользнулся в грязи и упал. Гвардейцы двинулись его поднять, но он отмахнулся и, ухватившись за шаткие перила, встал сам. Жоффруа де Шарне хромал сзади, зафиксировав взгляд на его израненной спине. По доскам гулко стучали кольчужные сапоги гвардейцев.

Когда процессия пересекла мост, за дело принялись палачи, жестами показывая гвардейцам привязать узников к шесту. Шарне упал, не в силах идти дальше. Горожане, тесня друг друга, пытались разглядеть, что там происходит. Грубо растолкав гвардейцев локтями, Жак подошел к Жоффруа и согнулся над ним. Король наблюдал за этой сценой, недовольный нерешительностью гвардейцев. Никому не было ведомо, что сказал великий магистр, но вскоре Жоффруа с трудом поднялся на ноги и два измученных старика бок о бок двинулись к кострищу.

На вязанки хвороста палачи положили широкую доску, по которой гвардейцы провели тамплиеров к шесту, где привязали спиной к спине. Кострище, поставленное достаточно высоко, мог видеть с берега каждый. Палачи вернулись и убрали доску. Затем один из них принял из рук Гийома Парижского факел и под одобрительный гул толпы сунул в вязанку с хворостом. Вспыхнуло оранжевое пламя. Второй палач то же самое проделал с другой стороны. Запалив костер со всех четырех углов, палачи отошли.

Низ столба засветился, зашипело горящее дерево, посыпались искры. Дым становился гуще, и тамплиеры закашлялись, их тела напряглись в путах. Но палачи были опытные и постарались развести костер как надо. Король повелел сделать огонь медленным, и еретики не задохнулись раньше времени от дыма. Обычно, когда языки пламени начинали лизать ступни приговоренных, они кричали и взывали к милосердию. Некоторые молились. Так что никого не удивило, когда прозвучал гулкий голос Жака. Но слова его оказались не такими, как все ожидали.

— Говорю пред небесами и землей, и все вы тому свидетели: орден тамплиеров ни в чем не виновен. — И без того сиплый голос великого магистра стал еще глуше от дыма, но пронизывающая его властность заставила всех замолкнуть. — Христос ведает о нашей невиновности, как ведает и о злодействе тех, кто возвел на нас поклеп. И я говорю всем вам: скоро этих людей за совершенные ими преступления Бог призовет к ответу. Ибо никому из смертных, ни королю и ни папе, не удастся спрятаться от его суда!

Из толпы не последовало никаких веселых выкриков и насмешек. Пламя поднялось, и некоторые отвернулись, но Филипп, бледный лицом, продолжал напряженно смотреть, как горят тамплиеры.

На левом берегу, прямо напротив острова, предсмертным словам Жака сурово внимали двое в плащах с надвинутыми на головы капюшонами.