Коснувшись его пальцами, Филипп преисполнился ощущением неведомого прежде благочестия. Его щеки вспыхнули от волнующего ожидания: наконец-то он услышит Божий глас. Но прежде чем он смог прислушаться к себе, его окружили вельможи, давая клятвы поддерживать короля в битве с сарацинами. Филипп внимал им рассеянно. Его мысли теперь были заняты перемещением богатств Темпла от госпитальеров в собственные сундуки. После окончания церемонии его часть соглашения будет выполнена и Клименту придется дать обещанное. Но сначала следовало поставить точку в деле тамплиеров.

После роспуска ордена оставшиеся в живых французские тамплиеры по-прежнему томились в тюрьмах, и лишь немногим дозволили удалиться в монастыри. В других королевствах с ними обошлись не так сурово — рыцарям предоставили свободу, но они не знали, как ею распорядиться, поскольку не имели опыта мирской жизни. Некоторые стали наемниками, другие нищенствовали. Не решена была судьба лишь старейшин французского Темпла. И вот теперь их вели мимо возбужденных горожан, вопивших и плевавших в некогда неприкасаемых рыцарей.

Жака де Моле, Жоффруа де Шарне, Гуго де Пейро и магистра Аквитании Жоффруа де Жонвилля поставили на колени перед папой, изможденных и истощенных, с пепельными лицами, давно не видевшими солнца, и длинными спутанными бородами. Но великий магистр, чье могучее тело было перекорежено ранами, по-прежнему держал голову высоко поднятой.

Климент дрожащим голосом объявил: хотя все обвинения с ордена сняты, этих четверых папский совет признал виновными по множеству пунктов и приговорил к бессрочному заточению.

Гуго де Пейро и Жоффруа де Жонвилль молчали, видимо, не понимая сказанного. Они едва могли стоять на коленях прямо. Но Жак де Моле нашел в себе силы подняться на ноги и сразу чудесным образом возвысился над всеми собравшимися.

— Темпл был создан для защиты христиан. Его рыцари проливали кровь в песках Палестины. Благородные в своих устремлениях, доблестные на полях битвы, честные в действиях, чистые в служении Богу, они остаются такими и по сей день и будут такими навсегда, если не в этом королевстве, так в Божьем. — Жак впился взглядом в Филиппа. — Лживый лицемерный тиран опутал нас мерзостной паутиной, но она будет сброшена и миру откроется наша невиновность. Я отказываюсь ото всех признаний, сделанных под пытками. — Возвысив хриплый голос, он повернулся к толпе, стоявшей затаив дыхание. — Я отвергаю все обвинения, выдвинутые против меня и моих братьев. Темпл чист.

Филипп в ярости наблюдал, как Жоффруа де Шарне с трудом поднялся на ноги и встал рядом с Жаком, тоже отказываясь от признаний. Пейро и Жонвилль пока молчали, но король не собирался давать им шанс сказать свое слово. Придворные возбужденно переговаривались, тронутые страстной речью великого магистра.

Филипп быстро приблизился к Клименту, который выглядел смущенным: такого поворота событий папа не ожидал.

— Ваше святейшество, — произнес король громким свистящим шепотом, — эти двое — нераскаявшиеся еретики. С ними следует быстро покончить, иначе зараза распространится дальше. Вы должны вынести приговор.

— Какой? — устало спросил Климент.

Филипп твердо посмотрел ему в глаза.

— Сожжение на костре. По закону Моле и Шарне должны быть переданы под мою власть для казни.

Климент взглянул на Жака, который стоял перед молчащей толпой с воздетыми руками, как распятый Христос, и закрыл глаза. Великий магистр мог раскаяться и сохранить жизнь, но он сам выбрал себе такую участь. Филипп прав — надо соблюдать закон.

— Так тому и быть, — пробормотал понтифик.

45

Королевский дворец, Париж 18 марта 1314 года от Р.Х.

В полдень над городом прошел ливень, который потом медленно двинулся на запад, оставляя за собой легкий туман.