— Вы сердились на Шерон. За что вы на нее рассердились?

— Нет, не на Шерон. На нее не за что было сердиться.

— А на кого же тогда вы были рассержены?

Тома охватила тревога. Ему стало жарко, на лбу выступил пот.

— Я… Это не…

— Дорогуша, — произнесла Тоби, поглядев на часы. — Я пообещала вам полчаса, но сейчас вижу, что мне пора бежать. — Она встала и направилась к двери. — Жаль, конечно, поскольку наш разговор только-только стал интересным, не правда ли? Приходите завтра в то же время. И будьте пай-мальчиком, помойте, пожалуйста, чашки на кухне, ладно?

Том молча смотрел на нее в полном недоумении. Когда дверь за Тоби закрылась, он почесал голову и машинально стал собирать чашки.

Он отнес их на кухню, где обнаружил женщину с каскадом длинных темных волос и белым, как луна, лицом. Утром он видел ее здесь среди тех, с кем разговаривала Шерон. Теперь женщина стояла, сложив руки на груди и прислонившись к стойке для сушки посуды рядом с раковиной, и рассматривала Тома холодным взглядом. Она и не подумала отодвинуться в сторону, когда он сунул чашки под струю воды, а затем поставил их на сушилку.

— Я Кристина, — сказала она. — А вы друг Шерон?

— Да.

— Я так и знала. Я много знаю, — сказала Кристина. — Я вижу вас насквозь. Я вижу буквально все.

— Рад за вас, — откликнулся Том и поспешил покинуть реабилитационный центр.

41

Шерон пришла домой, радуясь, что Том находится на собеседовании у Тоби и она может провести час-другой в одиночестве. Дело было не в том, что она устала от Тома, — как раз наоборот, ее беспокоило, что она испытывает по отношению к нему такие сильные чувства. Она считала, что совершает акт милосердия, чуть ли не идет на уступку, а в результате почти привязалась к нему по-настоящему. И вот ей представился час, когда она могла поразмышлять об этом.

Как ни парадоксально, вступая в интимную связь, Шерон удерживала этим мужчин на расстоянии, как бы говоря им: «Это самые близкие отношения, какие я могу предложить, и довольствуйся тем, что дают». Некоторые мужчины лезли из-за этого на стенку или рыдали, как дети. Как только ее не упрекали и не обзывали. Потаскухой, сукой, шлюхой. Мужское тщеславие требовало, чтобы любовник, показав себя молодцом в постели, завоевал к тому же и женскую преданность, получил ее, как приз. А если никакой особой преданности не ощущалось — как чаще всего и бывало с Шерон, — мужчины впадали в хандру или приходили в ярость. Равнодушие Шерон воспринималось ими как оскорбление.

— Вы с Томом, насколько я понимаю, были любовниками в колледже? — без обиняков спросила Кейти.

Шерон тогда приехала к ним в городок, специально для того, чтобы сходить вместе с Кейти в местный театр на премьеру новой феминистской пьесы. Эта пьеска навеяла на них смертельную скуку, и, смывшись из театра после первого действия, второй акт они провели в баре.

Вопрос, заданный столь прямо, заставил Шерон покраснеть.

— Да, но всего один раз. И к тому же это было по пьянке.

Кейти молча смотрела на нее. Шерон старалась охладить вспыхнувшие щеки руками.

— Мы оба плохо соображали. Не помню даже, как у нас это вышло и вышло ли что-нибудь вообще. Утром проснулись, а во рту как будто кошки ночевали. Сплошной перегар. Ничего романтического.

— Это не оттолкнуло вас друг от друга?

— Да… — соврала Шерон. — Пожалуй, что и оттолкнуло.

Она тут же пожалела, что соврала, Кейти хотела быть честной с ней, убрать все, препятствующее их дружбе, препоны, развеять сомнения, а она солгала, дав тот ответ, который, как ей казалось, Кейти хотела услышать.