Этот звук заставил Шерон открыть глаза. Она дремала в кресле. Игла скользила по внутреннему краю вращающейся пластинки, издавая монотонные глухие щелчки, громко звучавшие благодаря усилителю. Она понимала, что слышала голос во сне, но слова, которые кто-то прошептал в ее мозгу, запомнились. Свечи наполовину сгорели, их ровное пламя излучало мягкий желтый свет. Проигрыватель продолжал призывно щелкать.

«Вжик, вжик, вжик».

Она прошлепала к стереосистеме, подняла рычажок и отключила аппаратуру. Обернувшись, она застыла на месте и от неожиданности уронила иглу обратно на пластинку.

В дверях, ведущих из гостиной в спальню, стояла женщина. Она была обнажена и смотрела не на Шерон, а в книгу, которую держала перед собой. Выцветшая татуировка извивалась на ее загорелой коже, повторяя контуры фигуры. Лицо в сетке морщин напоминало древнюю карту какого-то забытого города, глаза сверкали, как два осколка полированного черного камня.

— Кейти? — прошептала Шерон.

Но это была не Кейти. Женщина продолжала читать, губы ее шевелились, беззвучно повторяя слова из книги. Казалось, она не замечает присутствия Шерон. Она перевернула страницу, и страница превратилась в белую птицу, чьи крылья были испещрены буквами. Птица сорвалась с книги и полетела к Шерон. Женщина перевернула следующую страницу, и та тоже мгновенно превратилась в птицу, вслед за ней еще одна и еще. Птицы кружили по комнате и одна за другой вылетали в открытое окно.

42

^—Сегодня перед твоим приходом мне приснилась Магдалина.

— Тебе тоже? Ты уверена, что это был сон?

— Не совсем. Я дремала в кресле. А потом встала, и она была уже здесь. Пока я моргала глазами, она исчезла.

— Может, это была джинния?

— Возможно. А может, кто-то еще, прикинувшийся джиннией. Я не знаю, как выглядит джинния.

— А я уже начинаю представлять их себе.

— Ты думаешь, она наблюдает за нами из темноты?

— Да.

— И когда мы занимаемся любовью, вот как сейчас?

— Да. Она прячется в темноте и подсматривает. По меня это больше не волнует.

— Ох-х-х… Когда ты так целуешь мой живот… Ты не мог бы повторить? Когда ты входишь в меня, джинния не может забраться внутрь. Я боюсь, что она войдет в меня.

— А ты не боишься, когда я вхожу?

— Нет. Но боюсь, что в меня войдет любовь. Я боюсь полюбить тебя, Том.

— А любовь — это джинния?

— Да, скорее всего. Любовь — это джинния, притаившаяся в темноте и выжидающая момента, чтобы забраться в меня.

— Нет, джинны приходят, когда уходит любовь.

— Да, ты прав. Любовь устает от себя самой, надоедает сама себе. Она устремляется дальше. Но, уходя, она оставляет ужасную пустоту, открытую кровавую рану. И джинны поселяются в образовавшемся пустом пространстве. Поэтому я и боюсь любви. Не заставляй меня любить тебя, Том. Не заставляй меня пережить это снова.

43

^—Так что насчет Кейти? Почему вы не хотите поговорить о ней?

Тоби крепко ухватила быка за рога. Громко отхлебнув кофе, она поставила чашку, стукнув ею о блюдце. На второй сессии Том должен был сам приготовить кофе на кухне и получил нагоняй за то, что не принес вместе с кофе печенье.

— Имбирное печенье, дорогуша. Вы найдете его в буфете. Без него я не работник.

Помимо имбирного печенья, Том обнаружил на кухне Кристину. Она сидела за столом, длинные волосы свисали по обе стороны от стакана, наполненного водой.

— Привет! — жизнерадостно приветствовал ее Том.

Она не шелохнулась и даже головы не повернула в знак того, что слышала его.