Запахи, цвета и звуки и та удивительная точность, с которой, несмотря на хаос военного времени, действовал оттоманский механизм, не просто возбуждали в Тангейзере воспоминания. Вся Мальта, кроме Эль-Борго, уже стала частью владений султана, и это заставляло его вести себя так, как привык он некогда, живя в самом сердце этой страны. Он чувствовал и воспринимал окружающее, как прежде, ходил, говорил и смеялся, как в юности. Как и всякий, кто однажды принадлежал некоему миру, впоследствии покинутому, он ощущал в сердце сладостную боль, особенно острую, когда орты янычаров маршировали мимо в своих белых бурках, с длинными мушкетами и с воинственным видом. Но если в сердце его и жило беспокойство, разум оставался совершенно ясным. Среди янычаров он был куллар, раб султана, возносящий молитвы к безликому чудовищному идолу, убивающий в слепом послушании во имя ненасытного народа, к которому он даже не принадлежал. А сейчас он был свободным человеком. И если и ввязывался в какие-нибудь глупости, то, по крайней мере, по собственному выбору и почину.

Поскольку среди гражданского и торгового населения Оттоманской империи было немало принявших ислам христиан, его светлая кожа и голубые глаза не вызывали подозрений. А поскольку он со знанием дела рассуждал о проблемах отсыревшего пороха, о цене на мускатный орех, о качестве стали и о недостатке терпения, которым вечно страдают военные чины от мала до велика, и поскольку, присоединяясь к намазам, он без малейшей запинки произносил слова, — никто не сомневался в том, что он находится здесь по праву. Он делал небольшие подношения, опиум и золото, словно желая заручиться дружеской поддержкой на будущее, а на самом деле — чтобы развязать языки. Как бы ненароком, желая выказать свое превосходство перед квартирмейстерами и торговцами, он неосторожным жестом демонстрировал вытатуированные на руках янычарское колесо или меч Зульфикар; при виде этих рисунков окружающие бледнели от почтительности и тут же меняли тон. Он избегал появляться рядом с квартирами офицеров и вообще военных, поскольку оставалась призрачная возможность, что его вдруг узнают. Кроме того, из сплетен, ползающих по базару, из слов купцов и поставщиков провианта складывалась гораздо более полная картина того, сколько стоит Мустафе его войско и каков его моральный дух, чем из слов большинства армейских капитанов.

Именно так Тангейзер узнал, что на данный момент остров оккупирован тридцатью с лишним тысячами гази султана и приблизительно таким же количеством строительных рабочих, инженеров, гребцов и прочих вспомогательных отрядов. Он также узнал, что как минимум десять тысяч подкрепления ожидается от разных пиратов и союзников из Северной Африки. Хассем, наместник Алжира, отчалил от Варварского берега с шестью тысячами элитных воинов-алжирцев. Эль Люк Али, губернатор Александрии, обещался прислать полк египетских инженеров и мамелюков. Великий Драгут Раис, Карающий Меч Ислама, уже шел на подмогу с дюжиной галер и двумя тысячами наемных корсаров. Убийцы, представляющие несколько десятков наций, две религии и дюжину племен, создавали настоящее вавилонское столпотворение, где у каждого в руках был меч, а в сердце ненависть. Только война могла созвать столь многих на такой карнавал.

Сведения, которые добывал Тангейзер, были настолько важны для Ла Валлетта, что он мог запросто являться к Оливеру Старки. Подобным правом кроме него обладали лишь семь приоров семи других лангов. Каждый раз, возвращаясь с очередной вылазки, он обязательно привозил небольшой подарок стражникам у ворот Калькара: мед, отборные куски барашка, перец и мускат, сладкие булочки с миндалем и изюмом, — спрашивал их мнение о ходе кампании и делился новостями с турецких позиций. Они от этого проникались ощущением собственной значимости, а заодно и доверием к нему — доверием, которым он в один прекрасный день собирался воспользоваться. Таким образом он снискал уважение на всех ступенях орденской иерархии, и, поскольку военные люди, как никто другой, склонны обсуждать поступки друг друга, слава о нем распространилась повсеместно.