В тот вечер — когда первые трупы остывали на равнинах Гранд-Терре — Мустафа-паша созвал на военный совет Капудан-пашу Пиали, верховного адмирала, и всех своих генералов. На их совете от начала до конца присутствовал македонский юноша замечательной красоты, христианин по рождению. После того как совет завершился, Тангейзер благодаря счастливой случайности разговорился именно с этим молодым греком.

Лагерные костры горели по всей равнине Марса, издалека доносились звуки барабанов и дудок и ритмическое жужжание голосов поэтов-янычаров, рассказывающих свои сказки. Они с юношей поджаривали дикий чеснок, насадив на концы ножей, рассказывали, кто они и откуда, вспоминали о своих путешествиях и о родственниках, оставшихся где-то далеко. Они говорили о грядущих сражениях и о пугающей славе Религии. И через час, сделав вид, что дружеские чувства одолели скупость, Тангейзер подарил ему камень бессмертия, запас которых держал в перламутровой коробочке.

Тангейзер узнал об этих камнях от Петруса Грубениуса, который, в свою очередь, узнал о них в Зальцбурге от самого великого Парацельса. На самом деле Тангейзер не знал толком точного алхимического рецепта, но то, что он делал сам, давало замечательный результат. В кухне Английского обержа он скатал пилюли из сырого опиума и промариновал их всю ночь в смеси цитрусовых масел, бренди и меда. На следующий день он покрыл их тончайшим слоем золота из расплавленного венецианского дуката и как следует высушил на солнце. Он понятия не имел, как позолота влияет на свойства пилюль, но она придавала камешкам непреодолимую притягательность и в свете костра, и в солнечном свете, и он не в последнюю очередь был обязан им своим успехам. Тангейзер показал юноше пилюлю, блестевшую золотом у него в ладони.

— В вечности, — сказал он ему, — нет места скорби.

По глазам македонца стало ясно, что Он понимает, о чем идет речь.

— Там нет страха, нет злости, нет страстей, нет даже воли, — продолжал Тангейзер, — потому что в вечности все люди становятся частью божественного разума — так капля воды вливается в бескрайнее синее море. Отчего мы делаемся свободными, мы делаемся цельными, отчего мы возвращаемся к началу начал и к источнику всего сущего.

Он вложил черно-золотую пилюлю в ладонь македонца, словно это была облатка.

— Эти камни, камни бессмертия, открывают окно в царство метафизики. Они позволяют увидеть проблеск того, что является жизнью чистого духа, бесконечный мир, ждущий нас, свободный от многочисленных оков нашей смертной природы.

Словно сам поддаваясь искушению, Тангейзер сделал вид, что закидывает камешек себе в рот, и македонец проглотил свой камешек. Его звали Никодимом, ему было восемнадцать лет. Тангейзер велел ему смотреть в огонь костра, около которого они сидели, скрестив ноги, Никодим так и сделал. Следующий час прошел в молчании; пока Тангейзер подкидывал в костер дрова, Никодим подпал под мистические чары камня. Увидев, что юноша качается взад-вперед, подчиняясь некоему ритму, слышному только ему самому, Тангейзер указал на огонь.

— В танце ветра и пламени, — пояснил он, — в превращении дерева в тепло и свет, а потом в угли и прах мы видим изображение, или, как сказали бы древние, микрокосм, не только наших жизней, но и хаоса, в который все сущее обратится однажды.

Никодим уставился на него, будто бы он в самом деле был величайшим мудрецом.

— Ты ведь понимаешь, — сказал Тангейзер, зная, что это не имеет никакого значения — понимает он или нет. Никодим кивнул. Его глаза сверкали в свете пламени, вращаясь в глазницах, словно смазанные маслом шарики, зрачки сузились до размеров булавочной головки.