— На каждого нашего павшего пришлось десять их, — возразил Заногерра.

— Вы не можете позволить себе пожертвовать даже одной жизнью к десяти, — продолжал Тангейзер. — Мустафа может. Мустафа будет. Бравада подпишет вам приговор. Предоставьте янычарам действовать безрассудно. Поскольку, хотя они и лучшие среди равных, они всего лишь люди. Через некоторое время им наскучит впустую жертвовать жизнями. Им надоест дурная пища, грязная вода и изнуряющая жара. Капля за каплей подточите их веру в то, что Аллах им благоволит. Подорвите гордость Мустафы. — Он взглянул на Ла Валлетта. — Но если вы собираетесь разбить турецкое сердце — а я не могу назвать ни одного человека, которому это удалось, — вам придется ожесточать свое сверх всякой меры.

— Вы ведь не обидитесь, если я скажу, что вы мыслите, как турок, — сказал Ла Валлетт.

— Не обижусь — напротив, — отозвался Тангейзер. — Вас они считают совершенными дикарями.

К изумлению всех собравшихся, Ла Валлетт засмеялся, будто бы ничто не могло польстить ему больше. И как раз этот момент Никодим избрал, чтобы рухнуть в обморок, прямо перед распятием, висевшим на стене, на которое он уже некоторое время смотрел не отрывая глаз.

Тангейзер подошел, опустился рядом с ним на колени и перекатил юношу на спину. Небезызвестный факт: камни бессмертия вполне соответствовали своему названию, — некоторые, попробовав их, так и не возвращались из сна вечности. Но дыхание Никодима было ровным, на губах застыла улыбка. В следующий раз, решил Тангейзер, когда буду готовить новую порцию, не надо класть опиум так щедро. Рыцари, которые тоже подошли к юноше и понятия не имели о том, что он отравлен наркотиком, сочли его обморок признаком религиозного экстаза. Тангейзер не стал их разочаровывать. С помощью Ле Маса он поднял юношу с пола и перекинул на плечо.

— Мы еще поговорим, — пообещал Ла Валлетт.

Тангейзер покачнулся, поскольку македонец был вовсе не карликом, и понес его в оберж. На следующее утро грек пробудился от нескольких пощечин и, все еще в состоянии экстаза, был окрещен в соборе Святого Лоренцо, а клеймо ислама навечно смыли с его души.

Тангейзер, все еще мокнущий в своей бочке, ощутил запах дыма и кофейный аромат, несущиеся из открытой двери. На турецком базаре он приобрел медную турку, кофейный сервиз — тоненькие чашечки из Измита, фарфоровые с золотыми каемочками, — и два мешочка обжаренных зерен. А в Никодиме он обрел человека, умеющего приготовить все, как надо. Македонец, относившийся к Тангейзеру с благоговением, как и следует относиться к магу, теперь обитал в Английском оберже, и, поскольку — к большому разочарованию Тангейзера — ни одна из дам явно не питала склонности к кулинарному искусству, греку выпала честь готовить Тангейзеру завтраки.

Тангейзер вылез из соленой воды, освеженный и охлажденный, и позволил ветру высушить кожу, после чего оделся. Поедая бараньи почки, козий сыр и поджаренный хлеб, он размышлял о судьбе сына графини. Они пробыли на острове почти три недели и пока не нашли его. Они до сих пор не знали его имени. Записи о крещениях в церквях Эль-Борго не дали ничего, и это при том, что священники двенадцати храмов, находящихся за пределами города, привезли с собой все свои записи, спасаясь от турок. Во время вылазок за городскую стену Тангейзер обыскал еще семь церквей и часовен, столь многочисленных на Мальте. Он нашел еще пять книг с записями, спрятанных под алтарными камнями, но и в них не было ничего.

Его идея отыскать мальчика таким способом — навеянная опьяняющей музыкой, розами и ликером — была не более нелепа, чем все предприятие в целом. Горячее желание произвести впечатление на женщину ввергло множество здравомыслящих мужчин в несчастья, которых они всячески старались избегать.