— Прежде чем сделаться султаном, шах Сулейман был золотых дел мастером, — сказал Тангейзер.

— Да, — отозвался Никодим. — Я тоже. — Тангейзер посмотрел на него. — То есть я учился пять лет. Но так и не вступил в гильдию.

Теперь мелкие изъяны браслета сделались понятны.

— Так, значит, это твое собственное творение.

Никодим кивнул.

— Из сорока девяти золотых монет. — Он произнес это так, словно эти монеты были платой за что-то, чего нельзя продавать.

— Значит, ты преобразил нечто заурядное в красоту, — продолжал Тангейзер. — На свете нет магии выше.

Облачко грусти набежало на лицо македонца.

Тангейзер улыбнулся.

— Позволь мне обнять тебя.

Никодим шагнул к нему, и Тангейзер прижал его к груди.

— А теперь ступай, поднимай Борса из его берлоги. — Он отпустил юношу. — И приготовь что-нибудь вкусное для женщин, пока меня нет. Они едят как воробушки. — Никодим развернулся, чтобы уйти, но Тангейзер остановил его. — Никодим, ты облегчил мои страдания.

Лицо Никодима озарилось улыбкой. Он поклонился и вышел. Тангейзер подошел к двери, и яркие блики солнечного света заиграли на браслете. Только золото выглядит и ощущается как золото. Все остальное просто обман, за это люди и любят его. Тангейзер ощутил легкую дрожь под ногами, и звуки нескольких дюжин взрывов докатились до обержа. Осадные орудия начали обстрел со склонов холма Скиберрас. Для форта Сент-Эльмо начинался новый день.

Пятница, 8 июня 1565 года

Госпитальная площадь, крепость Святого Анджело

Борс подавил раздражение из-за того, что пропустил горячий завтрак; он уминал хлеб с сыром и запивал вином, пока они шагали через город.

— Эти женщины доводят меня до безумия, — произнес Матиас.

Борс разыграл изумление.

— И что же эти нежные возвышенные создания выкинули на этот раз?

Матиас фыркнул.

— А разве им нужно делать что-нибудь другое, чем просто дышать? — Он развел руками, словно представляя себя жертвой сил более могучих и хитроумных, чем он сам. — У меня есть одна, но я хочу и другую тоже.

— Графиню? — спросил Борс. — Я-то думал, она для тебя слишком благородна.

— Она очаровывает, даже не подозревая об этом.

— Ну, думаю, ты запросто можешь пасть в ее жаркие объятия, как только оставишь в покое ее дражайшую подругу. Судя по ее виду, она не была с мужчиной с тех пор, как родился ее ребенок. Хотя, ясное дело, в этих вещах ты куда искушеннее меня.

— Если бы речь шла об одном лишь плотском желании, все не было бы так сложно. Но я испытываю чувства к ним обеим.

— А вот это брось, — посоветовал Борс. — Любовь и в лучшие времена — штука, не заслуживающая доверия.

— Я не сказал «любовь».

— Тогда давай поспорим, сколько ангелов может уместиться на острие иглы.

— Продолжай, — сказал Матиас.

— На войне любовь становится настоящей чумой, — принялся объяснять Борс. — Ненавидевшие друг друга соперники делаются братьями, неприязнь становится крепкой дружбой, а люди незнакомые прижимают друг друга к груди. Посмотри на Ла Валлетта. Бьюсь об заклад, еще шесть месяцев назад многие испанцы или итальянцы сплясали бы на радостях джигу, увидев, что у него из спины торчит кинжал. Во всяком случае, я слышал такое. А теперь этот человек ходит по воде. И почему? — Он выдержал драматическую паузу. — Потому что любовь — это та лошадь, которая тащит грязную телегу войны. Иначе почему мы воюем снова и снова? Что же касается войны и женщин, ни в одно другое время их плоть не кажется такой восхитительной, их добродетели — такими яркими, а их нежность — более желанной для твоей души.