Тангейзер был так близок к отчаянию, что эта новость едва не лишила его голоса. Но он хотел знать больше.

— И как фамилия тех людей, которые взяли его на воспитание?

— Бокканера.

— Они вырастили его?

Руджеро опустил голову.

— Отец работал на верфях, погиб при постройке галеры.

— Но ты знаешь, где сейчас мальчик?

— В последний раз я видел его, когда мальчику было семь лет, когда подошел к концу договор по его воспитанию, за которое я платил из своего кармана.

— Орландо Бокканера, — произнес Тангейзер. — Значит, насколько тебе известно, он все еще жив и находится в Эль-Борго?

Руджеро кивнул. Тангейзер взял с конторки статуэтку Девы Марии и сунул Руджеро в руки.

— Клянись Святой Девой, клянись своей жизнью, которой ты запросто можешь лишиться, проклятием, на которое ты обречен, если солжешь.

— Клянусь всем, — сказал Руджеро. — Клянусь кровью Христовой.

— Орландо Бокканера. — Тангейзер снова повторил имя, словно заклинание. — Ты так и не рассказал графине, что сделал? Почему?

— К тому времени, когда я отдал младенца семье Бокканера и вернулся из Эль-Борго, госпожи Карлы уже не было, ее отправили на галере в Неаполь. Брачный контракт был заключен. Я больше никогда ее не видел. Мой хозяин дон Игнасио любит, чтобы все делалось аккуратно.

— Да уж.

Тангейзер подумал о Карле, и его сердце сжалось. Запертая на вонючем корабле, еще не успевшая отправиться от родовых мук. Сраженная горем и бесчестьем, обреченная на неведомые ужасы чужой, далекой земли. И все это всего в пятнадцать лет. Уже не в первый раз Тангейзер становился свидетелем бездушия и жестокости, с которыми средиземноморские франки обращались с собственными родственниками, особенно когда речь шла об опозоренной фамильной чести. А внебрачные связи доводили их до безумия. До убийства. Тангейзер сам не отличался излишней деликатностью, когда требовалось действовать жестко, но от этого дела у него закипала кровь. На ум ему пришла одна мысль.

— Что ж, — произнес он, — я и сам люблю, когда все делается аккуратно.

Руджеро откинулся назад на своем стуле.

— Ты дворецкий, значит, осведомлен обо всех делах дона Игнасио? Во всяком случае, о том, как ведутся счета, как собираются налоги и прочем?

— Обо всем, сударь. Его светлость посвящает меня во все свои дела.

— И у тебя хватит знаний и умений, чтобы составить простой документ, скажем, что-то вроде предсмертного завещания, последней воли покойного — дескать, господин такой-то желает привести в порядок все свои земные дела?

Руджеро уставился на него.

— Ты что, язык проглотил? — спросил Тангейзер.

— Да, я могу составить подобную бумагу.

— И она будет обладать законной силой? То есть законники, представляющие церковь, не смогут ее оспорить?

— Этого я не могу сказать. По меньшей мере на завещании должна быть подпись свидетеля, почтенного человека с хорошей репутацией.

— Он стоит перед тобой.

Руджеро поерзал на стуле.

— В таком случае есть надежда, что бумага получит законное признание, остальное зависит от ловкости адвокатов.

— Проблемы надо решать по мере их возникновения. — Тангейзер помахал свидетельством. — Если священник отдал тебе это, значит, тебе ничто не угрожало. Зачем же ты хранил бумагу с таким тщанием?

— Я надеялся, что леди Карла однажды вернется.

— А ты никогда не думал написать ей?

— Часто. — Руджеро съежился под взглядом Тангейзера. — Я слишком боялся.