Новость, что Карла не является родственницей этого существа, была более чем приятна. Тангейзер попытался не выказать радость голосом.

— А Карла знает, что она не ваша дочь?

Дон Игнасио указал узловатым пальцем на язву, разъедающую его лицо и, без сомнения, разум тоже.

— А как по-вашему, откуда взялась подобная гадость? Десятилетия обманов и притворства. Ложь. Ложь. Вечная ложь. Позор, стыд и блуд, насмешливые шепотки, хохот у меня за спиной. Нет. Карла ничего не знает.

Дон Игнасио подался вперед с хитрым выражением лица. Он обратил свое болезненное самоуничижение в еще более ядовитую муку.

— Я воспитал ее как родную, — начал он, и голос его едва не перешел в вой. — И не только желая защитить свою честь, но и потому, что я любил ее как ни одно существо на свете. Попросите ее побожиться — Девой Марией, Матерью Всех Скорбящих, — и она скажет вам то же самое.

Этот человек, кажется, считал, что заслуживает сочувствия, а может быть, даже восхищения.

Ничто не могло возмутить Тангейзера больше подобного зрелища.

— И за все это, за то, что я так ее любил, она предала меня, опозорила имя, которое я даровал ей, с этим сукиным сыном из иоаннитов!

— Ее любовником был не рыцарь из ордена, а доминиканский священник.

— Рыцарь, священник, доминиканец, чума на них на всех!

Театральная сцена, разыгранная стариком, утвердила Тангейзера во мнении, что, когда несчастья поражают представителей привилегированных сословий, они переносят их с гораздо меньшим достоинством, чем простые люди, — просто-таки захлебываясь от жалости к себе. Он сказал вслух:

— Расскажите мне, ваша светлость, что случилось с ребенком Карлы? Ее сыном. Как его назвали? Кто воспитал его и где?

Глаза Игнасио засверкали от злобы.

— Так, значит, ее все-таки замучила совесть! Поверьте мне, моей дочери лучше не знать о его судьбе.

Тангейзер вздохнул и утер лоб. Жара и зловоние были нестерпимы.

— Я заинтересован в судьбе мальчика не меньше леди Карлы, — сказал он. — И я прошу вас ответить на вопрос, чтобы облагодетельствовать меня лично.

Лицо дона Игнасио приобрело дегенеративное выражение и стало еще более гротескным.

— Так, значит, она раздвигает ноги и для тебя. Тангейзер схватил его за отделанные кроличьим мехом борта плаща и поднял с кресла. Под тяжелым бархатом плаща старик оказался еще более ветхим, чем думал Тангейзер. С гневным криком он взмыл в воздух. Тангейзер придвинул его к камину и схватил за шею; его самого едва не вывернуло, когда опухоли, похожие на птичьи яйца, оказались у него под пальцами. Гнев дона Игнасио испарился, сменившись ужасом, когда Тангейзер приблизил его искаженное болезнью лицо к решетке, за которой трещало пламя. Сырая алая язва заблестела, живущая в кратере жидкость вздулась пузырем и вырвалась наружу от жара. Дон Игнасио закричал.

— Ты, мерзкий рогоносец! Скажи мне, как найти мальчика, ты, кусок дерьма, или эта ночь покажется слишком долгой даже тебе!

Старик закричал в пламя, коптящее ему лоб:

— Мальчика нет в живых!

Тангейзер оттащил его от огня и усадил обратно в кресло. Его рука стала липкой от соприкосновения с плащом. Он вытер ее о целую половину лица дона Игнасио. Кожа была такой тонкой, ему показалось, она запросто может порваться. Пока старик пытался отдышаться, Тангейзер склонился к нему, прижав руками его паучьи лапки.

— Откуда ты знаешь?

Узкая щель рта раскрылась и снова закрылась.

— Его вывезли в море, завязали в мешок и… — Он остановился, словно почувствовав, насколько близок к новой пытке. — Он был не первый.