— Во многих преступлениях и во многих уголках.

Смех дона Игнасио был похож на карканье вороны над добычей.

— В таком случае будьте уверены, что найдете здесь приют. Я сражался с Карлом Пятым в Тунисе, тридцать лет назад. Под командованием Андреа Дориа. В те времена я знавал множество ландскнехтов. Разве они не сожгли Рим для Карла Пятого?

— И заперли Папу в его собственной тюрьме.

Снова сухое карканье.

— Храбрые бойцы эти германцы, но хороши настолько, сколько им платят. Ла Валлетт хорошо вам платит?

— Великий магистр не платит мне вовсе.

— Тогда он дурак, хоть это для меня и не новость. Если хотите указать на воплощенное тщеславие, назовите рыцарей. Религию. Ба! — Усмешка еще больше исказила его деформированный рот. — Можно подумать, Христос позволил прибить себя к кресту ради них одних. И прежде всего французов и тех, кто им подчиняется, хотя бы отчасти. В одном французе больше тщеславия, чем во всех адских вертепах. Прошу простить мне подобное богохульство, просто я знаю, что в глубине души германцы безбожники. В их душах слишком много лесов и диких земель. Но рыцари выводят меня из себя, они заполонили весь наш остров, они подстраивают нашу политику под свои нужды. Все было бы иначе, не будь их здесь. И не один я разделяю подобные чувства. Если бы не их Крестовый поход, турки оставили бы нас в покое. Корсары, да, ладно, мы терпим этих псов уже пятьсот лет. Но армия, которой довольно, чтобы завоевать Гранаду? — Он засопел, пустил слюни и поднес дрожащую руку ко рту. — Но я отнимаю у вас время. Чем же может умирающий старик помочь могущественной Религии?

— Я здесь не от имени Религии, — произнес Тангейзер, — я пришел по личному делу.

— Мне нравится компания такого разбойника, как вы. Спрашивайте, что вам нужно.

— Я представляю леди Карлу, вашу дочь.

Гротескная физиономия развернулась к нему, словно старик пытался разглядеть в полумраке черты лица Тангейзера.

— У меня нет дочери. — Его голос был похож на захлопнувшийся капкан. — Я умру бездетным, лишенным наследников. Мой род, по воле Божьей, угаснет, я последний из Мандука. — Он махнул рукой, обозначая дом, в котором они находились. — Все это перейдет матери-церкви, если, Бог даст, она выживет после вторжения, чтобы заявить о своих правах.

— Леди Карла не хочет вашей собственности и даже не ждет от вас родственных чувств.

— Леди Карла — потаскуха. — Бескровные губы дона Игнасио искривились, дурно пахнущий плевок зашипел в камине. — Как и ее мать до нее. Верно говорят, что женитьба — это сделка, в которую можно только вступить свободно.

Вены вздулись на его лысом черепе, опухоль сильнее проступила на шее, зловещего вида кратер на щеке заблестел в свете камина, словно бы дон Игнасио уже был закован в цепи и томился в одном из нижних кругов ада. Тангейзер дождался, пока старик не усмирит свой гнев.

— Ни капли моей крови не течет в жилах Карлы. Рыцарь из Овернского ланга был ее отцом, один из этих священных чистых рыцарей, да-да, один из них спал в моей постели, пока я защищал империю. И как только сама Карла достигла того возраста, когда ей захотелось раздвинуть ноги, как очередной брат оказался тут как тут. Они сеют свое священное семя между заходами в исповедальню. — Он сжал паучьи ручки в кулаки, большие и указательные пальцы остались неподвижны, искореженные подагрой. — Мои предки выстроили этот дом по праву победителей. А при мне он обратился в бордель.