— Это вряд ли возможно. Я вас почти не знаю.

— О, вы скоро узнаете меня гораздо лучше.

Она покраснела так сильно, что Дэвид заметил это даже в сгустившихся сумерках.

– Я…

— Ш-ш-ш. — Он подступил ближе. — Не так громко. Звуки далеко разносятся в ночном воздухе.

— Ох…

Она очаровательно сконфузилась. Губы ее приоткрылись. Нет, он непременно должен воспользоваться представившейся возможностью.

Дэвид наклонил голову — наклонил медленно, чтобы дать Грейс возможность отступить, если она того пожелает, однако она не отступила. Он успел прочесть в ее взгляде промелькнувшее на миг согласие принять его поцелуй. С улыбкой он приблизился к ней еще на несколько — последних— дюймов.

Губы у нее были твердые, гладкие, сладкие… Кончиком языка он раздвинул эти губы и легонько коснулся ее языка своим. Он не хотел ни подчинить ее себе, ни тем более напугать. Она так притихла, что стало ясно: это первый для нее такой поцелуй. Он с нежностью прижал ее к себе, так что она прильнула к нему всем телом — от груди до колен.

Кто бы мог подумать, что такой осторожный, сдержанный поцелуй может быть столь дьявольски эротичным? Дэвид ограничился тем, что коснулся губами ее лица и прижал ладони к ее затянутой в корсет спине, но был гораздо сильнее возбужден, чем когда бы то ни было прежде. К тому же она так чутко откликнулась на его призыв.

Грейс встрепенулась и еле слышно вскрикнула. Когда губы лорда Доусона — Дэвида — припали к ее губам, все мысли ее испарились, предоставив ее вихрю эмоций. А его губы продолжали легкими, быстрыми, манящими движениями касаться, словно крылья бабочки, ее губ. Ее собственные губы припухли, он обводил их языком между поцелуями.

В теле у Грейс словно костер зажгли. Она хотела… ей было нужно… что? Дэвид теснее привлек ее к себе. О! Вот оно… Это было ей нужно, это и еще больше…

Он прижал ее к груди и стал целовать глаза и скулы. Кажется, она застонала? Нет, конечно, нет.

Дэвид коснулся ладонью затылка Грейс, и она почувствовала, как в груди у него зарождается негромкий рокочущий смех.

— Ш-ш-ш, — снова предостерег он, коснувшись губами мочки уха, и зашептал: — Помните, ночью звуки разносятся далеко. Ведь мы не хотим, чтобы кто-нибудь нас заметил…

Что верно, то верно. Никто не должен их заметить, потому что… потому что они…

Потому что они ведут себя неприлично под завесой зеленых ветвей.

Грейс толкнула соблазнителя в грудь — довольно сильно. Он немедленно расслабил объятия.

— Что-то не так? — спросил негодник — да еще с дерзкой улыбкой.

Еще бы! Она, незамужняя дочь графа Стандена, наедине с мужчиной, которого ненавидит ее отец. И не просто наедине. Нет. Она позволила ухажеру возмутительные вольности. Она позволила себе прижиматься к нему, позволила себя целовать…

Грейс с силой втянула воздух и прикрыла рот ладонью. Она позволила лорду Доусону подарить ей ее первый поцелуй. С ума она, что ли, сошла? Такой подарок она должна была сделать только своему суженому — Джону Паркер-Роту, а не этому сорвиголове. Быть может, папа вправе ненавидеть его семейство.

— В чем дело, радость моя? Кошка украла ваш язычок?

Что-то в тоне, каким он произнес слово «язычок», вогнало Грейс в краску. Она попыталась ответить резкостью, но звук, который ей удалось издать, был невразумительным — то ли очень громкий глоток, то ли рычание. Она предприняла вторую попытку.

– Лорд Доусон, я… я…

Она не находила нужных слов.

Ничего подходящего не приходило в голову.

Ей следовало дать ему пощечину, но это казалось несправедливым.