Шон ждала до последней минуты. Врач в клинике помрачнел, обследовав ее.

– Вы почти просрочили время, дорогая, – заявил он. – Еще пара дней, и клинический аборт станет невозможным.

Но в этот день ей аборт так и не сделали.

– Вы слишком возбуждены, миссис Райдер, – констатировала женщина-консультант, покачав головой. – Вы должны еще раз хорошенько все обдумать.

– У меня нет времени на обдумывание. – Шон не могла сдержать слезы. Они теперь всегда были наготове. Ее лицо опухло, веки покраснели. Она ни в чем не могла винить эту молодую женщину, проявлявшую заботу о ней.

– Я просто не имею права дать разрешение на аборт, пока вы в таком состоянии, – твердо произнесла врач-консультант. – Если бы с вами кто-то был, тогда другое дело. Не могли бы вы прийти завтра с кем-нибудь из близких?

Из близких? Шон покачала головой. Она никого не могла назвать. Даже Ивена. «Я ничего не хочу знать о твоих проблемах и не собираюсь рассказывать тебе о своих». Она никогда не скажет Ивену. Кроме того, если бы она ему и сказала, он ни за что не позволил бы ей сделать аборт.

На следующий день Шон пошла в другую клинику. На этот раз она подготовилась, надела костюм, взяла с собой деловой портфель. Ее глаза были скрыты за черными очками. Когда они раздвинули ей ноги, она сконцентрировала внимание на докладе, который готовила для конференции по приматологии.

– Вы выглядите так, будто находитесь за тысячу миль отсюда, – удивился молодой доктор.

Она улыбнулась, глядя в потолок.

– Да, сегодня мне есть о чем подумать. Операция оказалась более болезненной, чем она ожидала.

– Это потому, что ваши мысли бродят далеко, – предположила медсестра, подавая ей руку, чтобы помочь подняться. Шон сделала вид, что не заметила ее руки, и поднялась без посторонней помощи. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой. У нее было ощущение, что если она дотронется до теплой кожи какого-нибудь человеческого существа, то разлетится вдребезги.

19

Дэвиду хотелось поговорить, и это было кстати, потому что Шон надоело бодрствовать в темноте, размышляя о гневе Ивена и о том, чем он вызван.

Но Дэвиду хотелось говорить только о Мег. Он провел с ней весь день, делая снимки, плавая на маленьком каноэ и разговаривая. Казалось, они только входили во вкус. В Дэвиде заметно было воодушевление, которое беспокоило Шон. В его глазах зажегся огонек, не предназначавшийся для нее.

– Ее дедушка пел в «Метрополитен», – рассказывал Дэвид, скользнув под простыню. Его распирало от гордости, как будто речь шла о его собственном дедушке. Он заложил руки за голову. – Она даже ездила с ним пару раз в турне, когда была ребенком. Она выросла, окруженная оперой.

Дэвид рассказал и о профессиональных достижениях Мег, о том, как она сделала себе имя снимками в тумане. Шон слушала его с жутковатым восторгом, думая при этом об утреннем тумане в джунглях. Все то, что отчетливо вырисовывалось в девять часов, было в шесть утра расплывчатым и загадочным.

Она заснула под звучание голоса Дэвида, не желая его прерывать. Она боялась остаться наедине со своими мыслями даже на секунду.

На следующее утро за завтраком Ивен рассказывал им, как Робин заблудилась ночью в лесу. Она вышла, чтобы «воспользоваться кустами», и тут батарейка ее фонарика села. Ивен нашел ее только после двадцати минут поисков.

Пока Ивен рассказывал, Робин сидела рядом с ним, и было очевидно, что ночное происшествие потрясло ее. Шон видела, как Робин отвернулась от своей овсянки и бессмысленно смотрела в пространство, выкатив карие глаза. Она выглядела одурманенной, ее движения замедлились, мышцы расслабились.