Друг настоял на крайней сдержанности, когда внутри Федора все кипело и пылало от желания распахнуть объятия. Угасшие, как казалось, чувства воспылали с новой силой и превзошли прежние!

Но послушался Друга. В какой-то мере вел себя так, что ее обижало. Пусть – заслуженно, сама его бросила некогда, предпочтя княжеского сынка. Но вправе ли он наказывать ее бесконечно?

За холодное отношение внезапно получил награду. То, что Юлия отдалась ему в поезде, было превосходно, но настолько неожиданно, что Федор растерялся. А Друг, перехватив с его согласия управление телом, сделал все сам. Квалифицированно и академически правильно, даже с предохранением от беременности, но… несколько отстраненно. Без души. Повторял излюбленное: Минздрав предупреждает, что изображение равнодушия даст результат быстрее, чем год цветочно-конфетного ухаживания. По прибытии в Берн настойчиво советовал и дальше поддерживать некоторую дистанцию, чтобы барышня, ставшая молодой женщиной, не праздновала победу слишком рано и не села на шею.

Федор снова согласился, но не знал – правильно ли он поступил.

* * *

Остановленный 17-й цех «Ганомага» служил штабом восставших. Большая доска, на которой мелом мастера писали сменные задания бригадам, теперь несла грубую карту города с пометками разного цвета – какой район Гамбурга контролирует стачечный комитет, а где полиция и фрайкор. Точнее – остатки ополчения, сведенные в два батальона, преимущественно из бюргерских и религиозных семей, а также переселенцев, надеявшихся таким образом заслужить благосклонность официальной власти. Рабочие, призванные во фрайкор в «добровольно-принудительном» порядке, разбежались по домам практически поголовно, прихватив винтовки. Это помогло сформировать несколько вооруженных рабочих отрядов.

Здесь же на «Ганомаге» точили стволы и затворы к самодельным однозарядным винтовкам под такой же патрон «Маузер», как и к армейским. Благодаря кустарному оружию гамбургский пролетариат укомплектовал целый полк, обороняющий и патрулирующий зону города, освобожденную от империалистов и эксплуататоров. Здесь власть принадлежала повстанческому комитету во главе с председателем бывшего профсоюза машиностроительных рабочих Гамбурга, а его правой рукой и рупором революции стала Клара Цеткин.

В утро, когда Троцкий, сидя на скамейке Ботанического сада, ввел ее в число будущих сакральных жертв революции, Цеткин пыталась вдохновить представителей рабочих групп, кучковавшихся по принадлежности к своим заводам, не сдаваться и продолжать борьбу.

– Камрады! День свободы близок! – вещала она, и ее пронзительный голос взлетал к бетонным потолочным балкам цеха. – В самое ближайшее время пролетариат других крупных городов Рейха присоединится к нашему восстанию! Снова заработают заводы и хлебопекарни, но уже принадлежащие не капиталистам, а трудящимся! Голод отступит! Женщины получат равные права с мужчинами! А пытавшиеся стать на пути трудового народа получат справедливое наказание!

Это все было очень здорово. Или будет. Высокая статная женщина, решительно ударявшая кулачком по воздуху, смотрелась впечатляюще.

Но Цеткин не могла сказать, где брать хлеб, когда на мельнице закончится пшеница, изъятая из конфискованного в порту зерновоза. Где взять уголь, чтобы крутилась дающая ток машина на электростанции, питающая ту мельницу. И еще многое, необходимое для жизни более чем сотни тысяч человек, живущих на островке свободы от эксплуатации.