– Да пусть, – ответила другая. – От него нам никакого проку.

Я ушел в себя, что-то пил и размахивал перед лицом камерой. Если поражен чем-нибудь – снимай. Я лишь отчасти осознавал, что из всей нашей эскадрильи рядом со мной остался один лишь командир. Как и я, он застыл, превратившись в статую со сложенными на груди руками. Я попытался вспомнить «Озимандия». Мне на ум пришли строки о поднимающихся красных городах, но я не был уверен, что они оттуда. Почему, собственно, «Озимандий»? Тоже непонятно. Должна же быть какая-то причина. Я заказал еще выпивки.

Он тоже наблюдал, наш молчаливый доблестный командир корабля. Когда-то это было предлогом для неучастия в наших пьяных разговорах.

Время шло. Толпа заметно поредела. Я нагрузился сильнее, чем предполагал. Комната стала немного качаться, а я – думать, собираются ли наши приятели сверху сегодня бомбить. Командир мягко тронул меня за локоть.

– А? – Ничего более осмысленного в тот момент я произнести не мог.

– Ее ты, наверное, вспомнишь.

Он указал на высокую, стройную блондинку, медленно раздевавшуюся на одном из ближайших столиков.

Я уставился на нее туманным взглядом. Сначала я просто попытался определить ее возраст. Она выглядела старше большинства находящихся здесь женщин.

– У нее свой собственный корабль, – сказал командир.

Шквал восхищения и оторопи, вожделения и омерзения разбудил мою пьяную душу. Я узнал ее.

Какой же старой она была! Шерон Паркер. Богиня-девственница. Королева-сука батальона «Танго Ромео» в Академии. Как я любил и желал ее в мои трогательные семнадцать! Сколько ночей провел я с моей доброй правой рукой, воображая, будто меня сжимают ее мягкие бедра!

Обескураживающие воспоминания. Я оказался таким идиотом – не скрыл от нее своей вечной любви…

Она была холодной и далекой, как обратная сторона Луны. Она меня дразнила, смеялась надо мной, кормила обещаниями, которые никогда не выполняла. Ни для меня, ни для кого другого, насколько я знаю.

Истязать меня было для нее что уроки готовить. Я был проще, ранимее наших одноклассников.

– Нет. Пусть себе.

Поздно. Командир помахал ей рукой. Она узнала его, оставила свою маленькую сцену и пошла к нам. Старик выдвинул для нее стул. Она устроилась на нем, слегка смущаясь поначалу. Командир на всех так действовал. Он иногда выглядел таким знающим и солидным, что все вокруг чувствовали себя второсортными и нелепыми. Со мной так было всегда.

Проходя через зал, она окинула меня равнодушным взглядом. Не более чем еще один лейтенант. Космофлот кишит лейтенантами.

– Как патруль? – спросил командир.

– Хреново. Две старые посудины, которым пора в музей. Один истребитель прикрытия. Подтверждена только баржа. Один малюсенький конвой. Двенадцать кораблей. У нас кончились ракеты, потом на нас вышли охотники. Некоторое время мы думали, что это Палач. Девять дней от них драпали.

– Круто пришлось? – спросил я.

Она дернулась, бросила на меня еще один из своих равнодушных взглядов.

Я наблюдал, как на ее лице появляются первые проблески. Она густо покраснела, вышла из роли пьяной стриптизерши, танцующей на столе, сбросила с себя это, как змея меняет кожу. Одну долгую секунду она смотрела так, будто у нее раскаленная металлическая заноза под ногтем.

– Ты… – И снова пауза. – Ты изменился.

– Как и все мы.

Ей так нестерпимо хотелось бежать, что я это по запаху чуял. Но было уже поздно. Ее увидели. Ее поймали. И теперь, будь добра, терпи.

Я был одновременно и рад, и немного напуган. Сможет ли она оценить мою добрую волю?

– Гражданская жизнь влияет, – сказал я. – Меня тут долго не было. Ты тоже изменилась.